Передел мира - Роман Смирнов

Сталин усмехнулся в усы. Это ему понравилось особенно — не грубый обруч, а вот такая, через расчёт, через банк, через то, что все нити сходятся в Москву.

— Голова, — сказал он одобрительно. — Дальше давай, про оборону.

— Оборона. — Молотов взял следующий лист. — Тут проще, тут жёстче. Договор о взаимной защите: нападут на одного, все встают, и мы во главе. Армии у каждого свои, распускать не станем, ни к чему, но под общее согласование, под единый план, а план — наш. Штабы связать, вооружение унифицировать, чтоб патрон подходил, чтоб снаряд подходил, чтоб их армии, по сути, были продолжением нашей. И базы. Наши базы на их земле: где нам нужно, там и ставим. Это не обсуждается, это условие. Хочешь под наш щит, терпи наши гарнизоны. Без этого щита нет.

— Правильно, — сказал Сталин. — Щит наш, значит, и меч в наших руках. Дальше как увязать одно с другим.

— А это, товарищ Сталин, самое главное, тут вы верно указали. — Молотов подобрался, потому что подошёл к сердцевине. — Увязать так, чтоб не разнять. Один договор, а не два. Кто входит, входит во всё разом: и в рынок, и в оборону. Нельзя взять хозяйство, а от базы отказаться. Нельзя торговать со своими, а армию держать наособицу. Всё вместе, одним пакетом. И выход, если кому вздумается, тоже только целиком: уходишь и теряешь и рынок, и щит, и расчёт, всё сразу, остаёшься гол и одинок против целого света. Мы это в самый договор впишем, чёрным по белому: членство неделимо. Чтоб никто и мысли не держал повыдёргивать, что повыгоднее, а от тягот увильнуть.

— Вот, — сказал Сталин, и в голосе была та удовлетворённость, с какой мастер глядит на ладно пригнанную работу. — Вот это и есть узел. Одно держит другое. Молодец, Вячеслав. Понял правильно. — Он помолчал, подумал. — А скажи-ка. Равными их делаем или как? Как это на бумаге обставим, кто у нас старший?

Молотов чуть заметно улыбнулся — он ждал этого вопроса и приготовил ответ.

— А тут, товарищ Сталин, я предлагаю хитро. На бумаге пусть равные. Совет из пяти, у каждого голос, все подписываются как равноправные, суверенные, братские, ну и прочие хорошие слова, которых не жалко. Пусть тешатся равенством, оно ничего не стоит, а самолюбие им гладит, обиды снимает. Никому не обидно, все вроде при чести.

— А на деле?

— А на деле ведём мы. И ведём просто. Первое: председатель в совете наш, постоянно, не по очереди. Второе: главный вклад наш: сырьё, оборона, рынок держим мы, а кто платит, тот и заказывает. Третье, и это главное, — всё стратегическое под нами накрепко. Внешняя политика: согласуй с Москвой, а шаг к Западу без нас есть измена договору. Оборона: наш план, наши базы. Что кому производить для общего рынка, решаем мы, чтоб не разбегались, чтоб зависели. Вот это держим железно. А остальное, их внутреннее хозяйство, порядки, кого они там у себя как называют, пусть сами. Нам в их мелочи лезть незачем, только силы тратить да злобу наживать. Мелочь им, главное нам. Они и будут при своём равенстве довольны, и никуда при этом не денутся.

Сталин слушал, и лицо его выражало то редкое полное довольство, которое на нём появлялось нечасто.

— Правильно, — сказал он. — Совершенно правильно, Вячеслав. В самую точку. Равенство им на вывеску не жалко, вывеска дёшева. А что вертит, то у нас. Пусть будут равные, лишь бы слушались. — Он побарабанил пальцами по столу. — И ещё вот что скажу, добавь себе в мысли. Равенство это на бумаге даже полезно. Оно нам развяжет руки против Запада. Запад будет кричать, что мы их поработили, гарнизонами обсадили, под себя подмяли, а мы им бумагу: вот, глядите, равноправный братский союз, все добровольно, все довольны, все подписи стоят. И крыть им нечем. Форма приличная, а содержание наше. Это, Вячеслав, тоже оружие, не хуже дивизии.

— Я так и думал, товарищ Сталин, — сказал Молотов. — Форма пусть будет самая пристойная. Пристойная форма дорого стоит, а нам почти ничего.

— Именно. — Сталин поднялся, прошёлся. — Ну а как их звать станем? Кто первый пойдёт, кто заупрямится?

— С немцами проще всего, — сказал Молотов. — Германия под нами вся, там и спрашивать некого, как решим, так и будет, они не в том положении, чтоб торговаться. Считай, они уже в круге, только оформить. Поляки тоже пойдут, деваться им некуда, зажаты меж нами и немцами, одни в поле не воины, им наш щит нужен как воздух. Чехи посмышлёнее, эти станут выгоду считать, но как посчитают, так и увидят, что им в круге прибыльнее, чем без круга, промышленность у них хорошая, а рынка своего мало, наш рынок им золотое дно. Сговоримся. Венгры… — Молотов чуть помедлил. — С венграми, может, придётся повозиться. Народ гордый, недавно ещё против нас воевали, обиды свежие. Но и их приберём. Кнута покажем, пряника дадим, и куда денутся. Все пятеро будут наши, товарищ Сталин. Не разом, так по очереди, но будут.

— Хорошо. — Сталин остановился у стола, поглядел на разложенные бумаги, на всю эту ладную, продуманную работу. — Хорошо поработал, Вячеслав. Дельно. Вот это и есть то, что нужно. Теперь так. Бери это всё, доводи до чистого, до настоящих договорных бумаг, чтоб можно было подписывать. И начинай тихо прощупывать, поодиночке, каждого. Не в лоб, не оптом, а с каждым порознь переговори, пойми, кто чего хочет, кто на что пойдёт, где у кого слабина. А как прощупаешь всех — сведём их в Москву, всех разом, и подпишем. В Москве, я не забыл. Пусть едут к нам.

— Сделаю, товарищ Сталин. Начну с немцев, они у нас в руках, на них и обкатаем, как оно пойдёт.

— С немцев так с немцев. Действуй. И докладывай, как продвигается.

Молотов собрал бумаги, сложил в папку, аккуратно, лист к листу, как всё, что он делал. Поднялся.

— К осени, думаю, сведём, товарищ Сталин, — сказал он. — Если ничего не помешает.

— Не помешает, — сказал Сталин. — А помешает что —