Передел мира - Роман Смирнов

испещрённая чужими подписями. Взял перо. И под всеми именами, под польским, чешским, венгерским, немецким, вывел своё, коротко, твёрдо, без росчерков и завитушек, как всё, что он делал. Поставил точку. Выпрямился.

И в этот миг, хоть и сидели все по кругу, хоть и было всё обставлено равенством, всем в зале, и гостям, и своим, стало вдруг ясно, без слов, само собой, кто тут на самом деле хозяин. Не потому что он так сказал, не потому что занял особое место, а потому что так оно и было, и подпись его, легшая последней, под всеми, будто накрыла и скрепила собою все прочие. Пять подписей стояло в книге. Но скрепляла их одна.

Грянул оркестр. Захлопали, встали, потянулись поздравлять, жать руки, обниматься. Засверкали фотографические вспышки, чтоб запечатлеть для потомства исторический миг, рождение братского союза. Вожди улыбались в объективы, улыбался и Сталин, стоя среди них, первый среди равных, как значилось на бумаге, а на деле единственный, вокруг кого они теперь все были связаны в один узел.

Вечером был приём, был банкет, были тосты: за дружбу, за союз, за вечный мир меж братскими народами. Пили, ели, произносили здравицы. Гости веселились, отогревшись вином, размякнув от почестей, и уже почти верили сами в то равенство, что было им обещано на бумаге. Пусть верят, думал Сталин, поднимая бокал в ответ на очередной тост. Пусть тешатся. Вера в равенство им же и на пользу: служить будут охотнее, не как рабы из-под палки, а как союзники по доброй воле. Довольный союзник — клад: из него можно верёвки вить, а он и будет благодарить. А что воля эта им же и отмерена, что круг очерчен, что нити все в одних руках, про то им знать незачем, да и ни к чему это знание для счастья.

Поздно ночью, когда гости разъехались по отведённым им хоромам, а огни в Кремле стали гаснуть, Сталин вышел один на кремлёвскую стену, к зубцам, поглядеть на спящую Москву.

Ночь была ясная, звёздная, свежая, и дышалось после душного зала легко. Внизу лежал город, тёмный, огромный, покойный, а за ним, за краем видимого, лежала вся страна, и была она нынче не та, что год назад. Прибыло страны, и с обоих концов сразу. Стоял он у зубцов и, как хозяин под вечер обходит двор, оглядывал мысленно сделанное за год.

На востоке, где солнце уже вставало над чужими морями, лежало теперь новое, своё. Маньчжурия, тихо, указом, областью, без шуму, как Туву в своё время: не республику слепили, не о равенстве говорили, а просто прирезали к телу страны, и всё. Порт-Артур вернулся под флаг, и с ним вернулся наконец погашенный старый долг, тот срам сорокалетней давности, Цусима да Портсмут, о котором он мальчишкой ещё читал со жгучим стыдом; вот и рассчитались, через сорок лет, сполна. Дорога Китайско-Чанчуньская снова в русских руках, и Дальний, торговый, тоже. Корея почти вся, до самой южной кромки, где зацепился было американец малыми силами да так и присел на узком углу; на севере поднимался молодой Ким, и из него выйдет вождь, если направить. Хоккайдо — целый остров, выторгованный у Гарримана хладнокровно, за одно только согласие потерпеть тот американский угол, который советская армия и без согласия могла бы столкнуть в море. Курилы. Сахалин весь. А сверх того — Мао, снабжённый трофейным оружием разбитой Квантунской армии, привязанный должником накрепко: пусть теперь гонит по своей необъятной земле Чан Кайши, а после припомнит, чьим порохом гнал. Восток был сшит.

А нынче, к осени, сшили и запад. Пол-Европы, скреплённой одной подписью, стянутой в один круг. Германия вся, целиком, в одних руках, без всяких зон, потому что немца делить нельзя; Польша, Чехия, Венгрия под рукой, в кругу, при деле. Стояла в стороне сытая Италия, вышла из войны первой, шкуру сберегла, добычу всю удержала — Мальту, Тунис, Корсику, Ниццу, Далмацию, — а за то посулила на будущей конференции советский голос; пускай стоит, свой голос за чужой стол лишним не будет. И даже от иного не взятого была нынче тихая радость: не взял ведь Проливов, отказался, а трёх веков была мечта, от царей ещё, и хорошо, что не взял, не сидит теперь на них, как собака на сене, кормя чужой разорённый берег своим хлебом. А взял вместо них берег черноморский, тёплый, южный, под здравницу фронтовикам, чтоб раненые да лёгочные грелись на солнце, за которое кровь проливали. Своё брал, только своё, что нужно и что удержишь. В том вся и наука.

Вот и вышел передел. Не на бумаге картографа, не пунктиром на штабной карте, а по живому вышел передел мира, за один год, с востока и с запада разом, и оба конца сходились сюда, к этой стене, к нему. Стоял он и думал, что вот и сделано большое дело. Не завоёвано мечом: мечом и до него завоёвывали, да всё рассыпалось. А связано, сплетено так, что само себя держит, выгодой, нуждой, зависимостью, и будет держаться, когда его самого давно не станет. Империи, взятые железом, умирали с теми, кто их брал. А эту он строил иначе, на том, что крепче железа: на расчёте, на том, что всем в кругу оставаться выгоднее, чем бежать. Такая с ним не умрёт. Такая переживёт.

И оттого на душе у него было спокойно и прочно, как бывает у человека, доведшего большое и трудное дело до конца.

А что впереди ещё лежало многое, так на то оно и впереди. Круг был пока мал, всего пятеро, а мир велик. За этими стояли другие, которых со временем тоже приберут, притянут, впишут: болгары, что уже сами к порогу подошли, румыны, а там и весь восток Европы, один за другим, без спешки. И был ещё запад. Не дремал и он. Американец — тот, что улыбается и считает, ловкий, бернский, — ещё топтался во Франции, разбирал доставшееся, но уж, поди, и он примеривался сколотить свой круг, супротив этого. Что ж. Значит, сойдутся со временем две силы, два круга, и будет меж ними долгий спор, не нынешнего дня забота и, может, даже не его века. Пусть американец собирает своих. Соберёт таких же сытых да пёстрых, каждый об своей выгоде, и будет тот круг держаться на страхе да на долларе. А этот — на нужде, на крови общей, на том, что своими руками сшито. Поглядим ещё, чей окажется крепче. Он за свой был покоен.