Передел мира - Роман Смирнов

Глава 37

Москва

Съехались к осени, как Молотов и обещал. Съехались все, кого ждали. Прощупал он их за лето поодиночке, тихо, без огласки, объехал каждого сам, и всё вышло гладко, без единого срыва. С немцами и говорить было нечего: то ручное правительство, что слепили им из уцелевших да проверенных, ехало с готовностью и ещё благодарило, что зовут за общий стол, а не тянут к ответу. Поляки поторговались для виду о мелочах, а как поняли, что щит им дают настоящий и от немца прикрывают навсегда, согласились с явным облегчением: старый их вековой страх сидеть одними меж двух огней наконец отпускал, и они это чуяли. Чехи посчитали, как чехам и положено, всё до последнего геллера, свели дебет с кредитом, увидели, что рынок открывается им вчетверо против прежнего, и приехали сами, довольные, потирая руки. Одни венгры поначалу поупрямились, народ гордый, памятливый, да как разложили им по-хорошему, что теряют и что обретают, так гордость и улеглась: приехали честь по чести, ещё и с достоинством, будто сами так порешили. И пусть думают, что сами. Так оно и прочнее.

Москва встречала гостей по-столичному, с размахом. Флаги — свои и союзные, пять полотнищ вперемешку — висели по улицам, по фасадам, играли на ветру. Народ стоял по тротуарам, глядел на кортежи, на чёрные машины, что везли в Кремль иноземных вождей. Гремели оркестры. Всё было обставлено торжественно, пышно, как обставляют событие, которому положено войти в историю. И оно и вправду входило в историю, только не совсем такое, каким выглядело.

В Георгиевском зале, под белым сводом, под золотом, под именами старых русских полков, выбитыми по стенам, собрались подписывать.

Стол поставили длинный, покрыли зелёным сукном. Расселись, и расселись по-хитрому, как Молотов удумал: не Сталин во главе, а все вокруг, как равные, по кругу, будто и вправду братский совет пятерых, где никто не главный. Гости это оценили, гостям это польстило: вот, мол, сам Сталин с нами за одним столом, наравне, не гнушается, не давит. Кто попроще, тот и растрогался: экая честь, экое уважение. И невдомёк было им, рассаженным по кругу равными, что круг этот весь, до последнего стула, вертится вокруг одного человека, который сел не во главе только потому, что ему главы и не нужно: он и так глава, где бы ни сел.

Сталин сидел спокойный, будничный, в своём обыкновенном кителе, без орденов, без блеска, и оттого казался среди разряженных гостей ещё значительнее, потому что настоящая сила не рядится, ей ни к чему. Он оглядывал собравшихся неторопливо, из-под приспущенных век, и читал их, как открытую книгу. Вот поляк: сидит прямо, а отпустило и его, впервые за столько лет спину не холодит от мысли, что завтра сомнут. Вот чех: округлый, деловитый, уже прикинувший в уме прибыль и всем довольный. Вот венгр: держится с достоинством, но и он оттаял, распробовал почёт. Вот немцы: тихие, благодарные уже за то, что живы, что их вообще за стол посадили, а не поставили к стенке, — эти будут служить вернее всех. Всех их Сталин понимал, всех видел наперёд, и всех держал: кого выгодой, кого нуждой, кого благодарностью, но всех, и держал не силком, а так, что им самим под этой рукой было спокойнее, чем без неё.

Начались речи.

Говорили красиво, говорили долго. Про дружбу народов, про братство, про новую эру, про мир и сотрудничество, про то, что вот, дескать, впервые в истории свободные народы добровольно соединяют судьбы свои в союзе равных. Каждый вождь сказал своё слово, и в каждом слове было это: равенство, добровольность, братство. Переводчики переводили, стенографистки строчили, слова ложились в протокол, которому предстояло жить в учебниках. Хорошие были слова, пристойные, гладкие. Молотов был прав: пристойная форма дорого стоит, а обходится дёшево.

Потом читали договор, тот самый, над которым сидели всё лето, доводя молотовские намётки до чистовых, до настоящих договорных статей. И хоть обёрнут он был в слова о равенстве и братстве, а сквозь слова проступала та ладная, продуманная кость, на которой всё и держалось. Единый рынок на пятерых: пошлины меж собой долой, чтоб товар ходил внутри круга свободно, как по одной земле, а наружу заставы высокие, чтоб торговать вовне было накладно, а внутри выгодно, и повернётся вся их торговля на своих сама, без нажима. Каждому своё ремесло, своя доля: немцу — машины, станки тяжёлые, химию; чеху — механику точную, оружие; поляку — уголь да сталь силезскую; венгру — хлеб, скот да глинозём. Каждому по одной-две статьи, не шире, чтоб порознь не прожил, чтоб друг без друга был гол. А про то, что сама Москва в этот ряд не встаёт, не рядится в ремесленники, а держит то, без чего все их ремёсла ничего не стоят — тяжёлую промышленность полного круга, оборону, сырьё, которого им взять негде, кроме как у неё, — про то в договоре не было ни слова, да оно и без слов стояло за каждой строкой. Оборона общая: нападут на одного — встают все, план единый, штабы связаны, патрон к патрону подходит. Расчёты меж собой через московский банк, зачётом, чтоб золото зря не гонять; а раз через банк, значит, и все нити в одном кулаке: у кого затор, кого подтянуть, кого придержать, всё видно, всё тут. И членство неделимо: входишь во всё разом, и рынок, и щит; захочешь уйти — теряешь всё сразу, останешься гол и один против целого света. Про это тоже было писано прямо, чёрным по белому.

Понесли договор, большую книгу в кожаном переплёте, с гербами, с лентами. Каждый вождь вставал, подходил, брал перо, склонялся, выводил своё имя под общим текстом. И каждый, подписывая, думал своё — кто что от нынешнего дня выгадал: один — покой и щит, другой — прибыль, третий — почёт, четвёртый — жизнь и прощение. А выходило у всех одно: подписывали они вступление в круг, из которого не выйти, вхождение под руку, которую не сбросить. Да только рука эта была не в тягость, вот в чём хитрость; под нею и вправду делалось теплее и сытнее, чем без неё, оттого и подписывали не морщась, а с охотой.

Последним подписывал Сталин. Он не спешил. Дал всем расписаться, всем совершить это, а после встал сам, неторопливо, грузно, подошёл к столу, где лежала раскрытая книга,