Передел мира - Роман Смирнов

— Может и выйти, — сказал Сталин серьёзно, потому что возражение было по делу. — Если задаром давать, сядут на шею, это верно, человек так устроен: даровое не ценит. Оттого давать надо не задаром, а в обмен. Дал кредит, но с условием; дал завод, но за долю, за поставки, за то, что он потом на нас работает. Чтоб не милостыня была, а сделка, где обоим выгодно. Тонкая это работа, Вячеслав, не всякому по плечу. Тут надо и дать, чтоб привязать, и не переплатить, чтоб самим не разориться. Впритирку. Оттого я тебе и поручаю, а не кому попроще.

Молотов молча кивнул: это он понимал, это была его стихия — считать, где дать, а где придержать.

— Так вот, это была первая вожжа. А вторая — оборона, военный союз. Чтоб они были под нашим щитом, а мы им были щитом. Нападёт кто на одного, так все за него, и мы во главе. И вот тут хитрость, Вячеслав, слушай внимательно, тут вся соль. — Сталин наклонился к нему. — Эти две вожжи нельзя разделять. Нельзя, чтоб отдельно был союз хозяйственный, а отдельно военный. Надо, чтоб это было одно. Единое. Кто с нами в хозяйстве, тот и под щитом, а кто под щитом, тот и в хозяйстве. Одно с другим повязано намертво, не выдернешь. Хочешь нашей защиты, вставай в наш рынок. Хочешь нашего хлеба и угля, вставай под наши знамёна. Одно без другого не дают. Вот тогда это будет не два договора, которые можно порознь разорвать, а один узел, единый круг, из которого не выскочишь, не потеряв всего разом.

Молотов молчал, обдумывая. Он видел уже всю красоту и прочность этого замысла — как всё в нём подпирало одно другое, как экономика держала оборону, а оборона экономику, и как трудно было бы союзнику вырваться, не потеряв сразу и щит, и хлеб. Он это оценил. Но, по обыкновению, не заторопился хвалить, принялся искать слабое место, потому что в том и состояла его служба — искать слабые места, покуда их не нашли другие.

— А если, Иосиф, — сказал он медленно, — найдётся такой, что захочет к другим? На Запад поглядит: там ведь, за океаном, тоже не с пустыми руками ходят, тоже позовут, тоже посулят. Что тогда? Выгодой одной удержим ли? Выгода, она ведь как ветер: сегодня у нас больше сулят, завтра у них.

— Оттого и связываю двумя вожжами, а не одной, — ответил Сталин. — Кто в нашем кругу связан и хозяйством, и обороной, у кого всё переплетено, тому к Западу не переметнуться, даже если захочет. Не потому что не пустим, а потому что не с чем идти: заводы под наш рынок заточены, армия с нашей связана, всё хозяйство в нашу сторону развёрнуто. Развернуть обратно — это всё ломать, всё заново, годы разрухи. Кто ж на это пойдёт? Разве безумец. А безумцев в правители редко выбирают. Вот тебе и удержание: не забором, а тем, что уйти дороже, чем остаться. Дороже уйти, чем остаться, Вячеслав, — вот вся хитрость. Сделай так, чтоб им расходиться было накладно, — и не разойдутся, сами не захотят.

— Дороже уйти, чем остаться, — повторил Молотов, будто взвешивая эти слова на ладони, и, видно, нашёл их увесистыми. — Да. В этом что-то есть. — Он помолчал, потом заговорил уже о деле в целом, разом обо всём замысле: — Мысль, Иосиф, сильная. Крепкая. Но большая. Очень большая. Разом такое не подымешь. Стран много, у каждой своё, у каждой торг, обиды, своя выгода. Пока со всеми сговоришься, пока всё увяжешь, не год пройдёт и не два. А где-то и не сговоришься вовсе, упрутся. Замахнуться на всё сразу, так можно и надорваться, и осрамиться, если не выйдет.

— Верно говоришь, — кивнул Сталин, и Молотов увидел, что хозяин доволен возражением, будто ждал его. — На всё сразу нельзя. Оттого и не будем на всё сразу. Начнём с малого. С костяка. Возьмём не всех, а нескольких, самых надёжных, самых близких. Нас. Германию, она вся наша, с ней проще всего. Поляков. Чехов. Венгров. Пятерых для начала. Малый круг, тесный, проверенный. На нём и обкатаем всю механику: как вязать хозяйство, как строить оборону, как увязывать одно с другим, где что жмёт, где что рвётся. Отладим на пятерых, набьём руку, увидим свои промахи и поправим. А как отладим, как заработает гладко, тогда и станем расширять. Тогда и других примем, по одному, уже в готовое, отлаженное. Не строить разом дом на всю ораву, а сложить сперва крепкую комнату, обжить, а после пристраивать. Понимаешь мысль?

— Понимаю, — сказал Молотов, и в голосе его было одобрение, редкое у него, скупое. — Это верно. На малом обкатать, потом расширять. Так и надёжнее, и умнее. Не осрамимся, если что не заладится: на пятерых оно и поправимо, а на всех бы вышел позор на весь свет.

— Вот именно. Пусть будет пятеро. Сложим из них круг, тесный, крепкий, повязанный и хлебом, и штыком, и поглядим, как оно держится. Держится хорошо, тогда и расширим. А это, Вячеслав, уже твоя забота. Твоя и твоего наркомата. Продумать всё до тонкости: какие договоры, на каких условиях, что кому дать, что с кого взять, как увязать хозяйственное с военным в один узел. Садись и думай. И людей толковых подбери, кто в этом смыслит. Через месяц принеси мне первые намётки, не готовое, а хоть костяк, хоть скелет, лишь бы было от чего плясать.

— Сделаю, — сказал Молотов. — Продумаю и принесу.

— И вот ещё что. — Сталин поднял палец. — Где подписывать станем, когда до того дойдёт? В Москве. Не в Варшаве, не в Праге, не где-нибудь. В Москве. Пусть съезжаются сюда, к нам. Чтоб сразу было ясно всем и каждому, кто в этом круге старший, кто собирает, вокруг кого всё вертится. Это не мелочь, Вячеслав. Это тоже часть дела. Кто у себя дома принимает, тот и хозяин. Пусть едут в Москву.

— В Москве так в Москве, — согласился Молотов. — Это правильно. Дома и стены помогают, и всем видно, кто зовёт, а кто приезжает.

Помолчали.