Дни Киберабада - Йен Макдональд

Мы могли стать кем угодно, в нас заключалось будущее Авадха. Первенцы были всего лишь естественной случайностью, но мы, брамины, стали истинными Бхайями Авадха. У нас даже был собственный комикс с таким названием. Своими необычными генетическими силами мы боролись с преступниками, демонами и Бхаратом. Мы были супергероями. Комикс продавался отлично.

Вы, должно быть, думаете, что я был совсем беспечным; генетическая элита в форме кругленького малыша в люльке, моргающего на солнышке, которое льется через огромные панорамные окна пентхауса на вершине небоскреба. Вы категорически не правы. Пока я лежал там, хихикая и моргая, в моем спинном мозге, и мозжечке, и зоне Брока со сверхъестественной скоростью плелись нейронные связи. Этот смазанный поток света, этот ворох серебряных нот стремительно разделялся на отдельные предметы, звуки, запахи, ощущения. Я видел, я слышал, я чувствовал, но пока еще не был способен понять. Поэтому я делал выводы, выводил закономерности; я видел, как мир вливается в меня через органы чувств и растекается по искрящемуся древу моих нейронов, и воспринимал эту взаимосвязь как паутину, как сеть, как систему созвездий. Я сформировал собственную внутреннюю астрологию, и благодаря ей, еще до того, как я смог назвать собаку собакой, кошку кошкой, а маму мамой, я уже понимал, насколько все в мире взаимосвязано. Я видел всю картину целиком; абсолютно всю, насколько возможно. Это было моей настоящей суперспособностью, и она осталась со мной и по сей день. Я не мог перенестись силой мысли на Ланку или поднять целую гору усилием воли, мне не были подвластны ни огонь, ни гром, ни даже собственная душа, но мне всегда хватало одного взгляда, чтобы увидеть всю суть, целиком, без остатка.

Пора назвать вещи своими именами. День, когда Мама-джи впервые поняла, что среди благословений доктора Рао была и ложечка дегтя. Званый ужин в тот вечер проходил в резиденции Деви Джохар, матери невероятного Вина. Он был тут как тут, одетый в брендовую детскую одежду от лос-анджелесского «СонСан», бегал по всему дому, так что айя едва за ним поспевала. Шив играл в саду на крыше с другими не-браминами, счастливыми и довольными, занятыми своими ограниченными делами обычных, немодифицированных детей. Как же скоро после того, как я родился, он заразился чувством вины! А я что – сидел в своем креслице-качалке, гулил и смотрел большими глазами на матерей золотых сыночков. Я знал о зависти Шива, хотя на тот момент в принципе не мог произносить слов и у меня не было нужной лексики, чтобы назвать это явление. Но я видел эту зависть в тысяче взглядов, прямых и брошенных украдкой; в том, как он сидел за столом, как ехал в машине, как семенил за айей Минакши, когда она толкала мою коляску по торговому центру, в том, как он стоял у моей кроватки и смотрел на меня мягким взглядом. Я познал ненависть.

Вин спросил Деви, можно ли ему, пожалуйста, пойти поиграть с остальными на крыше.

– Ладно. Только не хвались там, – сказала Деви Джохар. Когда он утопал прочь, Деви чинно скрестила лодыжки и положила ладони на колени: итак.

– Мира, я надеюсь, что мои слова тебя не заденут, но твой Виш; ну, он до сих пор не разговаривает. В его возрасте у Вина уже был словарный запас в двести слов и неплохое понимание синтаксиса и грамматики.

– И разве ему не пора уже, ну, хотя бы ползать? – спросила Уша.

– Сколько ему? Пятнадцать месяцев? Выглядит он, если честно… не слишком крупным, – добавила Киран.

Мама-джи не выдержала и заплакала. Все эти бессонные ночи, полные слез, когда шепчешь и укачиваешь ребенка, уборка и нытье, и рвота, усталость, о боже, усталость, но хуже всего кормление грудью.

– Грудью? Больше года? – скептически уточнила Уша. – В смысле, я слышала, что некоторые не отнимают детей от титьки годами. Но обычно они из деревни или излишне привязаны к своему чаду.

– Мои соски будто ягоды шелковицы, – плакала мама. – Дело в том, что, хоть ему и пятнадцать месяцев, биологически ему еще нет и восьми.

Я должен был прожить вдвое больше, но зато взрослел в два раза медленнее. Мое младенчество было длинным, затяжным рассветом; детство – бесконечным утром. Когда Шив пошел в школу, я только-только научился ходить. К студенческим годам у меня была физиология девятилетки. Молодость, зрелость, старость были настолько далекими в общем масштабе моей жизни, что я не понимал, города они или насекомые. В эти прекрасные года я бы смог найти и проявить себя, такой длинной жизни хватит, чтобы заработать себе место в истории; но в младенчестве я был ночным кошмаром любой матери.

– Конечно, нет ничего лучше грудного вскармливания, но, может, все же стоит подумать о том, чтобы перейти на смесь? – утешительно сказала Деви.

Видите, как я помню каждое слово? Еще один неоднозначный дар доктора Рао. Я забываю только то, что сам решу распомнить. И тогда я понимал каждое слово – в восемнадцать месяцев мой словарный запас в разы превосходил запас твоего драгоценного Вина, Деви-стерва. Но он сидел внутри меня как в ловушке. Мой мозг уже мог формировать слова, но мое горло, язык, губы и легкие такого еще не умели. Улыбаясь и размахивая пухлыми кулачками, я был узником своего креслица-качалки.

Лишь четверо меня понимали, и только они. И жили они в пластиковой бабочке с плавным изгибом крыльев, которая висела над моей кроваткой. Их звали ТиккаТикка, Бадшанти, Пули и Нин. Они были сарисинами, которым вверили присматривать за мной, развлекать меня песенками и историями и красивым миганием разноцветных лампочек, потому что Мама-джи считала, что сказки айи Минакши были слишком жуткими для легко поддающегося внушению брамина. Эти сарисины были еще тупее, чем мои родители, но именно из-за своей беспросветной глупости они не имели никаких необоснованных суждений дальше своего программного второго уровня, и поэтому я мог с ними общаться.

ТиккаТикка пел песенки:

На зеленой лодочке

Несет морской волной

Маленького Вишну

В сон его ночной…

Он пел это каждую ночь. Мне нравилось, я все еще напеваю эту песню, когда плыву со своим кошачьим цирком вдоль разоренных берегов Ганга Маты[189].

Пули изображал животных. Он был кретином. Его тупость оскорбляла меня, поэтому я выключил его звук, оставил немым.

Бадшанти, милая Бадшанти, она была мастерицей историй.

– Хочешь послушать мою историю, Вишну? – Эти слова обещали множество увлекательных часов. Потому что я не забываю. Я знаю, что она никогда не рассказывала мне одну историю