Дни Киберабада - Йен Макдональд

службу в восьмой мехразведотряд Ахмадабада опытного специалиста по анализу вопросов безопасности, после атаки ударной группы Бхарата «Тигр» осталось бы больше выживших. На старом востоке, в Уттар-Прадеше и Бихаре, зазвучало новое имя: Бхарат – старое священное название Индии; его флаг с крутящимся колесом установили в Варанаси, самом древнем и непорочном из городов. Как и в случае с любым движением за национальное освобождение, в стране действовали десятки самоявленных партизанских армий, с их хрупкими альянсами и названиями одно грознее предыдущего. Ударная группа «Тигр» была элитой кибервоенных сил Бхарата в зародыше. И в отличие от Тушара они были профессионалами. В 21:23 они успешно проникли за файрвол восьмого отряда и загрузили в разведмехов трояны. Мой отец едва успел натянуть обратно штаны после встречи его розового бутончика с проворными пальцами и осмотровым фонариком моей будущей матери, когда ударная группа «Тигр» взяла роботов под свой контроль и обратила их на свой же полевой госпиталь.

Благослови Господь Шива моего отца, толстого мальчишку и труса. Когда началась стрельба, герой на его месте выбежал бы на песок, чтобы посмотреть, в чем дело. Герой погиб бы от шальной пули или, если бы боеприпасы мехов закончились, от взмаха меча. Но мой отец при первом же выстреле нырнул под письменный стол.

– Ложись! – прошипел он моей матери, на чьем лице застыла растерянность напополам с изумлением.

Он утянул ее вниз и тут же извинился за такую неподобающую близость их тел. Совсем недавно она держала его мошонку у себя в руке, и тем не менее он извинился. Они стояли на коленях между ножками письменного стола, плечом к плечу, а вокруг гремели звуки выстрелов, слышались крики и жуткий артритный хрум-хрум-хрум механических суставов; постепенно все стало затихать, остались только крики и хруст, потом только хруст, а затем настала тишина. Они так и стояли на коленях, плечом к плечу, дрожа от страха; мама стояла на четвереньках как собака, ее тело уже начало дрожать от напряжения, но она все еще боялась пошевелиться, издать малейший звук, рискуя привлечь сюда рыщущие силуэты, бродящие за окнами операционной. Только когда тени сильно удлинились и потемнели, она осмелилась выдохнуть:

– Что произошло?

– Хакнули мехов, – ответил отец. А затем навеки стал героем в глазах моей матери: – Пойду посмотрю.

Переставляя ладони и колени, стараясь не шуметь, не задеть даже самый мелкий осколок стекла или щепку, по усеянному ими полу он прополз на четвереньках от письменного стола до самого окна. Затем осторожно, миллиметр за миллиметром, стал приподниматься, пока не оказался в полуприседе. На мгновение выглянул из окна и в ту же секунду рухнул обратно на пол и начал свое кропотливое возвращение ползком под стол.

– Они там, – выдохнул он маме. – Все они. Убьют все, что движется.

Он произносил по одному слову зараз, маскируя их под естественные скрипы и звуки усадки их портативного жилища на отмели Ганга.

– Может, у них рано или поздно кончится топливо, – ответила мама.

– Они работают на солнечных батареях. – Подобная манера речи ощутимо растягивала разговор. – Могут ждать вечно.

А затем начался дождь. Мощная плещущая гроза – предвестник муссона, который еще только начинал разворачиваться в Бенгальском заливе, – подобная глашатаю с флагом или фанфарой, что бежит перед женихом, чтобы оповестить всех, какой прекрасный человек к ним идет. Дождь колотил по брезенту, будто ладони по барабану. Дождь шипел, падая на сухой, жадно глотающий его песок. Дождь отскакивал от пластиковых карапаксов выжидающих, прислушивающихся роботов. Песня ливня поглотила весь шум, так что мама поняла, что папа смеется, только ощутив вибрации, распространившиеся по столу.

– Чего ты смеешься? – прошипела она чуть тише, чем шум дождя.

– Потому что в такой кипеж они точно не услышат, если я схожу за своим палмом, – сказал отец, что было очень смело для такого толстяка. – И тогда мы еще посмотрим, кто кого хакнет.

– Тушар, – свистяще прошептала моя мать, но отец уже вовсю полз в направлении палма, лежавшего на складном стуле у входа в палатку. – Это всего лишь…

И тут дождь прекратился. Разом. Будто мали перекрыл воду в садовом шланге. Дождь кончился. Редкие капли срывались с конька крыши и совсем не защищающих от непогоды окон. Сквозь их пластиковые стекла засветило солнце. Появилась радуга. Невероятная красота, но мой отец застрял посреди палатки, которую снаружи караулили роботы-убийцы. Одними губами он произнес грязное ругательство, а затем осторожно, убийственно осторожно стал пятиться на четвереньках среди стекла и щепок, покрывавших пол, – задницей вперед, будто слон. Коснувшись края письменного стола, он почувствовал вибрации сдерживаемого смеха.

– А. Ты. Чего. Смеешься?

– Ты не знаешь эту реку, – прошептала мама. – Ганга Деви еще нас спасет.

Ночь накрыла берега священной реки стремительнее, чем когда-либо, и та же лентяйка-луна, что сейчас освещает мой рассказ, заглянула в поцарапанные пластиковые квадраты окон. Мои мама и папа так и стояли на коленях, руки напряжены, колени ноют, плечом к плечу, под столом. Отец спросил:

– Чувствуешь, чем-то пахнет?

– Да, – прошептала мама.

– Чем?

– Водой, – сказала она, и в опасном лунном свете он увидел ее улыбку.

А затем он услышал: шелест, звук песка, хлебающего, жадно втягивающего в себя воду; но всей его жажды было недостаточно, воды было слишком много, она была слишком стремительна, через край, чересчур – песок захлебывался. Сперва отец почувствовал запах, а затем увидел водяной язык, обрамленный песком, и соломой, и мусором сангама, на котором стоял лагерь; тот заполз под край палатки, прокатился по брезенту и омыл им костяшки его пальцев. Пахло почвой, которая обрела свободу. Это был знакомый запах муссона, когда благодаря дождю все засохшее вновь обретало свой истинный аромат, и вкус, и цвет; запах воды – это запах всего, чему вода дарует свободу. Язык растекся пленкой, вода потекла вокруг их пальцев и коленей, вокруг ножек стола, отчего те стали походить на сваи моста. Дада-джи снова почувствовал, как мама дрожит от смеха, а затем потоп прорвал палатку и ворвался внутрь, обрушив на него стену воды; он чуть захлебнулся и подавился, но из-за страха перед мехами-предателями постарался не кашлять. А затем понял, почему смеялась мама, и засмеялся тоже – сильно и громко, выкашливая пригоршни воды Ганга.

– Идем! – крикнул он и вскочил на ноги, переворачивая стол; плюхнулся на него, будто на доску для серфинга, и крепко ухватился за ножки обеими руками. Мама рванулась вперед и успела ухватиться как раз в тот момент, когда потоп снова распахнул стену палатки и подхватил стол вместе с его беженцами. – Греби! – крикнул папа, разворачивая стол