Дни Киберабада - Йен Макдональд

отправили ловить его священную рыбу. Мама пошла вместе с ним; вроде как, чтобы это стало актом любви, но в основном потому, что просто не хотела оставлять его наедине с западной порнографией. Еще пару пятниц спустя доктор Рао сделал забор яйцеклеток-черепах из моей матери с помощью длинной иглы. Присутствие отца ей для этого не требовалось. Это был чисто биологический акт. Доктор выполнил свою работу и в итоге поднял из глубин своих искусственных маток восемь зигот. Затем выбрал одну: меня! Меня! Крошку меня! Вот и я! Смотрите! Смотрите! – и перенес меня в утробу моей матери. И вот тогда она узнала, что за мелкие неудобства ей обещали: ценой моей удвоенной продолжительности жизни стало то, что созревал я в два раза медленней, чем обычный ребенок, не-брамин. Спустя шестнадцать месяцев беременности, шестнадцать месяцев утренней тошноты, и метеоризма, и плохой циркуляции крови, и вздувшихся вен, и недержания, и болей в пояснице, и – что хуже всего – вынужденного отказа от курения, с истошными криками: «Ну наконец-то! Наконец-то! Вытащите уже из меня эту чертову хрень!» – моя мать родила меня 9 августа 2027 года, и я вышел на сцену этой истории как действующее лицо.

Мой брат меня ненавидит

О, каков был мир, где я родился! Какие времена: эпоха просвещения и инноваций. Сияющая Индия воистину отразилась в Сияющем Авадхе, Сияющем Бхарате, Сияющей Маратхе, Сияющем Бенгале – во всех сияющих сферах жизни наших бесчисленных народов. Ужасы Раскола остались позади – разве что те, кто вернулся с войны калеками, теперь попрошайничали на платформах метро; и бывшие подростки-киберсолдаты, не получив должных навыков проживания в социуме, сбивались в банды; и время от времени активизировались дремлющие боевые программы, оставшиеся глубоко в городской сети; да Небезразличные Граждане все снимали и снимали свои документалки, так как, по их мнению, мы достигли примирения, не до конца отгоревав по тем травмам, что сами себе нанесли. Примирение? У Дели не было времени на подобные европейские расшаркивания. Пусть мертвые жгут мертвых, а нам пора зарабатывать деньги и смаковать удовольствия. Наши новые бульвары и площади, наши торговые центры и зоны развлечений искрились умными молодыми людьми, полными оптимизма. Это было время дерзкой новой моды: юбок, от которых отец схватился бы за ремень, причесок, от которых мать схватилась бы за сердце; время новых трендов и маний, которые мгновенно устаревали, едва о них начинали писать желтые новостные сайты; время десятков тысяч инновационных идей, которые сразу же исчезали, стоило им начать множиться, словно мысленная квантовая пена. Все дышало молодостью, уверенностью в себе, воплощением того, чем обещала стать старая Матушка-Индия, и, самое главное, деньгами. Что в Дели, что в Варанаси, в Калькутте, в Мумбаи, Ченнаи, Джайпуре. Но прежде всего, как мне кажется, в Дели. Он стал столицей старой Индии по прихоти, а не по праву. Мумбаи и даже Калькутта всегда превосходили его. Но теперь он был истинной столицей своей нации, единственный и неповторимый, и он купался в блеске. Мое самое первое воспоминание – из тех времен, когда все мои пять чувств работали как одно и звуки имели запах, а цвета имели текстуру, существуя в единой реальности, выше всех этих грубых разделений на категории, – это потоки света, льющегося на мое повернутое к небу личико; свет всех возможных и невозможных цветов, свет, который для моего еще недифференцированного мозга гудел и пел, будто симпатические струны ситара. Скорее всего, я был в нашей машине, и шофер мчал нас сквозь городские огни на какой-нибудь очередной званый вечер, но все, что помню я, – это то, как я улыбался, глядя на потоки поющего света. Даже сейчас, когда я вспоминаю Дели, я представляю его рекой света, потоком серебряных нот.

И какой это был город! За пределами Старого Дели и Нью-Дели, за пределами еще более новых Дели Гургаона и привлекательных новых поселений Сарита Вихар и Нью Френдз Колони строились Самые Новейшие Дели. Невидимые Дели, Дели из цифр, данных и программ. Дели-дистрибутивы; Дели, связанные по сети; Дели, сплетенные из кабелей и беспроводных узлов; Дели, которые нельзя увидеть или пощупать, ткались прямо на улицах и в зданиях реального города. Там проживали странные новые народы: цифровая актерская труппа «Города и деревни» – мыльной оперы, покорившей миллионы сердец, которая, при всей своей абсолютной искусственности, была реальнее, чем сама жизнь. И нас завораживали не только сами персонажи; гениальность произведения состояла в том, что CGI-актеры[188] верили, что они играют роли и живут жизнями, отдельными от своих амплуа. Их сплетни и скандалы, их браки и измены волновали нас больше, чем жизни наших собственных друзей и соседей. Другими восхитительными созданиями, что проходили мимо и сквозь нас на улицах, были сарисины; пантеон искусственных интеллектов, которые служили нашим виртуальным нуждам – от онлайн-банкинга до юридических услуг и от управления домашним хозяйством до услуг личного секретаря. Они были повсюду и нигде, их обществу была присуща иерархичность и многоуровневость; сарисины старших моделей распадались на более простые подпрограммы, а те, в свою очередь, на базовые низкоуровневые мониторы и процессоры; тысяча однотипных сарисинов для рутинных задач уровня 0,8 (интеллект уличной свиньи) через связи и симбиоз могли собраться в сарисины первого уровня – их интеллект уже был равен мартышке; а они, в свою очередь, могли собраться в высшую форму, сарисина второго уровня, которого нельзя было отличить от человека в семидесяти процентах случаев. И еще ходили слухи, страхи, что помимо этого существуют сарисины третьего уровня, чей интеллект равен и даже превосходит человеческий. Кто смог бы понять такую форму жизни? Составленную из множества частей, которые, в общем-то, могли даже друг друга не знать. Джинны, древние завсегдатаи их любимого Дели, вот они понимали; и еще те, кто старше даже джиннов, – боги. Они понимали это слишком хорошо. В реальном, осязаемом городе тоже появились новые касты. Среди жителей появился новый пол: будто спустившиеся с небес, не мужчины, не женщины, отвергнувшие все компромиссы, на которые раньше шли хиджры, агрессивно отказываясь быть и тем, и другим. Они называли себя ньютами. Ну и, конечно, еще были такие, как я: модифицированные еще на стадии зародыша, одаренные баснословными благами и мелкими проблемами, – брамины. Да, я был избалованным мажором из верхушки среднего класса, рожденным с генетическими привилегиями, но Дели раскинулся передо мной как свадебный банкет. Это был мой город.

Дели меня обожал. Обожал меня, всех моих братьев-браминов и редких сестер. Мы были маленькими чудесами, фриками, загадками и аватарами.