Дипломат. Игры компромиссов 4 - Владимир Неровитов

— Ну, как знаете, — Царева не стала настаивать.

Она и сама пристально следила за фигурой и хорошо знала, как бывает трудно отказаться от соблазна. Серафима Павловна отломила маленькой вилкой кусочек пирога, отправила его в рот и зажмурилась от удовольствия. Пауза затягивалась, и Альбина поняла: если она не заговорит сейчас, то упустит момент.

— Серафима Павловна, — Альбина постаралась, чтобы ее голос прозвучал как можно непринужденнее, хотя сердце в груди забилось чуть-чуть быстрее. — Не буду ходить вокруг да около: что у вас там происходит? Муж говорил, комиссия какая-то приезжает. И папа молчит, словно воды в рот набрал.

Царева аккуратно промокнула губы белоснежной салфеткой и только после этого подняла глаза на Альбину.

— То, что я вам сейчас скажу, должно остаться между нами. Ну, вы же понимаете…

— Конечно, — Альбина бессознательно понизила голос, переходя на шепот.

— После ареста и депортации в Москву Юрию Антоновичу удалось выйти на Михаила Андреевича, — продолжала Царева.

— На Михаила Андреевича? — округлила глаза жена советника. — На Суслова что ли? Как вы себе это представляете?

— Если быть честной, то даже наш всеведущий Игорь Прокопьевич не представляет, как подобное могло произойти, — не удержалась от шпильки в адрес резидента Царева. — И тем не менее.

Альбина опешила. Теперь она понимала, почему отмалчивается муж, а папа предпочитает, чтобы все телефонные разговоры вела с ней мама. Такое в ее заграничном детстве с родителями-дипломатами случалось не раз. Когда возникали ЧП подобного масштаба, окружающие старались как можно плотнее слиться с ландшафтом до полного прояснения ситуации.

— И что теперь? — Альбина почувствовала, как к горлу подступает холодный комок. Рука, державшая чашку, едва заметно дрогнула. — Из Москвы приедет комиссия? Нас всех… отзовут?

Серафима Павловна ответила не сразу. Она сделала еще один глоток, аккуратно поставила чашку на блюдце и посмотрела на Таточку, которая увлеченно размазывала остатки штруделя по тарелке.

— Теперь уже — маловероятно!

— Умеете вы, Серафима Павловна, нагнать атмосферы, — рассмеялась Альбина. — А что значит «теперь уже»?

— Значит, что благодарить надо вашего Константина Ивановича, — Царева наклонилась к собеседнице. — Он сгруппировался быстрее всех. Мне показалось, что даже Игорь Прокопьевич был несколько… дезориентирован.

— Ну конечно, если каждый шпион будет вот так вот, запросто, за здорово живешь, из подобных мест — куда его там поместили? — переписываться с главным идеологом страны… Кузнецова можно понять…

Альбина пыталась осмыслить услышанное. По всему выходило, что вопрос надо ставить шире: «А что вообще происходит в стране, а не только в посольстве?». Но вслух она этого, конечно, говорить не стала.

— Вот партсобрание провели, исключили Ледникова из партии, — продолжала Царева. — Коллеги были единодушны.

— Еще бы, — не сдержалась жена советника. — К этим своим должностям они шли не год и не два. Кто же захочет перечеркнуть достигнутое из-за… из-за… одной черной овцы.

— Я вот теперь исполняю обязанности секретаря парткома, — как бы между прочим обронила Царева.

— Давно бы так, — обрадовалась Альбина. — А то выдвигают всяких, а людей, которые реально работают, не замечают.

Если в этих словах и была лесть, то совсем немного. Жена советника действительно считала, что вклад Серафимы Павловны в общее дело гораздо значительнее и обширнее, чем можно было представить и предполагалось ее официальным статусом. Альбина иногда пыталась представить, что будут делать все эти важные посольские мужчины, если Серафима исчезнет по какой-то причине. Картина вырисовывалась безрадостная. По ее мнению, важнейшим профессиональным и человеческим качеством Царевой было умение быстро находить простые решения в сложных ситуациях, гасить конфликт до того, как окружающие осознали сам факт его наличия, и при этом не кичиться собственными достижениями.

— Ну, это временно, пока не улягутся страсти и не будет принято окончательное решение, — Серафима Павловна подняла указательный палец кверху. — Все равно все решают в Москве.

— Я переговорю с папой. Уверена, он вас поддержит.

— Ну что вы, Альбиночка, Арсений Дмитриевич очень занятой человек. Да и я не того уровня птица. Не стоит…

— Вот именно поэтому и стоит. Серафима Павловна, мы все, конечно, ценим вашу скромность, но кроме вас никому не под силу восстановить атмосферу доверия и сотрудничества в нашей дипмиссии.

* * *

Теплый июньский день склонялся к закату. Посол Истомин и резидент Кузнецов ждали членов партийной комиссии в зале прилетов официальных делегаций. Оставить группу Шмакова без внимания при всем желаниии означало подписать себе смертный приговор. Ранее на совещании в узком составе приняли коллегиальное решение: все формальности и инструкции выполнять неукоснительно, шаг вправо, шаг влево — расстрел. Игорь Прокопьевич под роспись ознакомил ответственных с новыми правилами секретности при выдаче тех или иных посольских документов. Коллективу оставалось только быть любезными и неуклонно следовать букве циркуляров.

В безупречности собственного творения Кузнецов был уверен на все сто. Подвести мог только человеческий фактор: не дай Бог найдется олух, который захочет сделать «как лучше». По этому поводу резидент даже провел ряд индивидуальных бесед с коллегами, которые, по его наблюдениям, выделялись подобным энтузиазмом.

На парковке для официальных делегаций чернели два посольских автомобиля — представительская «Чайка» и строгая черная «Волга» ГАЗ-24. От использования немецких «Мерседесов» из гаража дипмиссии Истомин в этот раз благоразумно отказался.

Борт американской компании Pan Am прибыл из Западного Берлина вовремя. Поскольку прямое авиасообщение между Москвой и Бонном в то время еще отсутствовало, партийной тройке под руководством Геннадия Ивановича Шмакова пришлось добираться с пересадками. Сначала на поезде они ехали в Берлин. По пути долго стояли в Бресте, часами ожидая, пока железнодорожники поменяют колесные пары — ширина колеи до Бреста и после него отличалась, становясь, таким образом, естественным препятствием для гипотетического врага.

Из Восточного Берлина на «Волге» советской военной комендатуры их доставили прямо в Темпельхоф — аэропорт в Западном Берлине. И уже оттуда на американском лайнере партийная комиссия полетела в столицу Федеративной Республики. Других вариантов в семьдесят третьем году не просматривалось. Хотя можно было, конечно, лететь через Париж или Лондон, но не советским гражданам.

Хотя первая ласточка перемен в гражданской авиации появилась еще в семьдесят первом году, в семьдесят третьем во время визита Леонида Ильича в Бонн был подписан дополнительный протокол к базовому Соглашению о воздушном сообщении. Помимо уже освоенного Франкфурта-на-Майне, СССР получил право расширить географию полетов в ключевые города Западной Германии, включая Кельн/Бонн, Дюссельдорф, Мюнхен и Гамбург.

Федеративная Республика приобрела право на Транссибирский транзит — уникальную возможность выполнять беспосадочные полеты в Японию и страны Юго-Восточной Азии через воздушное пространство СССР по самому короткому маршруту. Lufthansa закрепила за собой статус основного европейского партнера