Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Атмосфера в кабинете мгновенно изменилась. Наваждение рассеялось, удушливый жар исчез, оставив после себя ледяной, промозглый сквозняк.

Штольц моргнул, словно очнувшись от тяжелого дурмана, и посмотрел на стол. Золотые слитки и пачки казначейских билетов все еще лежали на сукне, но когда ростовщик снова коснулся металла, пальцы обожгло могильным холодом. Контуры слитков слегка дрогнули, теряя четкость, и немец с ужасом осознал, что держит в руках не чистое золото, а искусно уплотненный сгусток чужой магической воли, который растает без следа ровно через три дня, оставив лишь пыль.

— Вы… что вы наделали? — прошептал Штольц, хватаясь за сердце.

Захар подошел к выходу, обернулся и одарил новоиспеченного компаньона улыбкой такой ледяной и безжалостной свирепости, что у ростовщика отнялись ноги.

— Я сделал вас моим должником, Генрих Адамович. По этому договору вы теперь должны мне триста тысяч за срыв сроков передачи кредитного реестра, а через час мой поверенный опечатает вашу ссудную кассу за незаконные валютные операции и сокрытие доходов. К вечеру книги долгов должны лежать у меня на мызе. Если хоть одна страница пропадет — Тайная канцелярия узнает, у кого именно вы скупали краденые векселя гвардейского корпуса.

— Вы чудовище… — прохрипел побелевший ростовщик, сползая по спинке кресла.

— Хуже, мой дорогой, — весело подмигнул Захар, поправляя перчатку. — Я законный наследник княжеского рода, вспомнивший правила хорошего тона. Платон, пошли. У нас еще встреча с портным, а этот господин пусть пока осваивает искусство безукоризненного послушания.

Дверь кабинета с сухим щелчком захлопнулась, оставив сломленного ростовщика наедине с тающими на глазах иллюзорными миллионами и железным ошейником вечной долговой кабалы.

Особняк графа Воронцова на Английской набережной гудел, точно встревоженный пчелиный улей, залитый янтарем и золотом. Три сотни свечей в хрустальных люстрах отражались в натертом до зеркального блеска наборном паркете, военный оркестр гремел вальсом с хоров, а в воздухе стояло то особое марево из дорогой французской пудры, крепких духов, сигарного дыма и приглушенной вежливой ненависти, без которой не обходится ни одно приличное столичное сборище.

Появление младшего отпрыска дома Ингрийских вызвало в зале эффект упавшей в шампанское жабы.

Светское общество Санкт-Петербурга уже неделю смаковало слухи о том, что бесполезный княжич окончательно загнулся в своей пригородной мызе от чахотки и карточных долгов. Но когда лакей у двустворчатых белых дверей зычно, на весь зал провозгласил: «Княжич Захар Натанович Ингрийский!», разговоры у мраморных колонн оборвались сами собой.

В зал вошел щеголь. Никаких следов смертельной бледности или заикающейся робости: темный бархатный фрак сидел на княжиче так безупречно, будто его кроили лучшие закройщики Парижа прямо по живому телу, белоснежный платок стягивал воротник с небрежной дерзостью, а в петлице лениво покачивалась живая алая камелия.

Но главное крылось во взгляде. Захар окинул разряженную толпу с таким нескрываемым, ленивым аппетитом, словно явился на роскошный банкет, где каждое блюдо имело титул, колье и открытые плечи.

— Господи помилуй, да он же краше покойника в гробу выглядит, — шепнула толстая генеральша своей товарке, торопливо прикрываясь веером из страусовых перьев. — А говорили, едва дышит…

Захар услышал шепот через половину зала, улыбнулся одними уголками губ и, ловко перехватив у проходившего мимо официанта бокал ледяного шампанского, направился прямиком в эпицентр светского цветника.

Первой его целью стала графиня Аглая Трубецкая — признанная звезда нынешнего сезона. Девица обладала осиной талией, холодным фарфоровым личиком и статусом официальной невесты поручика кавалергардов барона фон дер Палена. Поручик стоял тут же: двухметровый белобрысый верзила в сверкающей кирасе, надутый от собственной важности, как индюк перед Рождеством.

Захар подошел сбоку, совершенно игнорируя грозную фигуру жениха, и без малейшей тени смущения заглянул графине прямо в декольте, после чего перевел взгляд на ее огромные серые глаза.

— Графиня, вы совершаете тягчайшее государственное преступление, — негромко произнес он. Голос звучал низко, с легкой бархатной хрипотцой, заставлявшей струны в груди юной красавицы натянуться до предела.

Аглая моргнула, прижимая к груди веер:

— Сударь? Мы разве знакомы? И в чем же моя вина?

— Вы крадете кислород у половины присутствующих кавалеров, — княжич чуть наклонился к ней, и его дыхание коснулось ее обнаженного плеча, вызвав табун горячих мурашек. — А главное, носите этот изумительный изумрудный атлас с таким видом, будто мечтаете оказаться в монастыре. Скажите честно, милое создание, вам действительно хочется до конца жизни слушать полковые анекдоты про овес и шагистику, или вы просто еще не встречали мужчину, способного показать вам, как горит настоящее пламя?

Щеки девушки мгновенно залила густая, пунцовая краска. Она возмущенно ахнула, но взгляд от его насмешливых темных глаз отвести не смогла — внутри нее сладко и тревожно екнуло.

— Милостивый государь! — взревел кавалергард Пален, чье лицо приобрело оттенок вареной свеклы. Рука гиганта легла на эфес палаша. — Вы пьяны или просто забыли, с кем разговариваете? Я требую объяснений сию же минуту!

Захар медленно повернул голову, окинул поручика снисходительным взглядом оценщика, прикидывающего стоимость туши на бойне, и отпил шампанского:

— Барон, не гремите железом в приличном доме, вы пугаете дам. К тому же, если бы я хотел поговорить с вашей кирасой, я бы постучал по ней кочергой. Отойдите, вы заслоняете мне свет и порттите графине цвет лица своей кислой миной.

В кругу шептавшихся дворян повисла мертвая тишина. Оскорбление было нанесено с такой филигранной наглостью, что поручик на секунду даже онемел, судорожно хватая ртом воздух.

— Вы… вы подлец, Ингрийский! — наконец выдохнул Пален, срывая с руки тяжелую белую перчатку и швыряя ее под ноги княжичу. — Завтра на рассвете, на Черной речке!

— Зачем откладывать столь невинное развлечение на сырое утро? — легко отмахнулся Захар, даже не посмотрев на упавшую перчатку. — Парковый дворик за оранжереей графа Воронцова прекрасно освещен фонарями, а снег там достаточно мягок, чтобы ваша голова не слишком пострадала при падении. Через двадцать минут, барон. Только дайте мне допить вино.

Не успел побагровевший кавалергард развернуться на каблуках, как демон уже скользнул взглядом дальше.

У буфета с устрицами стояла мадам Жюли Репнина — молодая, невероятно пышная и аппетитная вдовушка, похоронившая престарелого сенатора полгода назад и теперь откровенно скучавшая в своем полутрауре. Рядом с ней вился штабс-капитан лейб-гренадеров князь Долгорукий, известный в столице бретер и завзятый дуэлянт, считавший вдову своей законной добычей.

Захар подошел к столику с грацией сытого барса, подхватил со льда свежую устрицу и, ловко сбрызнув ее лимонным соком, протянул раковину прямо к алым губам женщины:

— Скучаете, Жюли? Траур вам, безусловно, к лицу, но этот шелк так безнадежно скрывает то, чем стоило бы хвастаться перед всем миром.

Вдовушка кокетливо приоткрыла рот, приняла