Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

class="p1">Внешне он оставался великолепным, раскованным безумцем: с хохотом опрокидывал Жюли на бархатные подушки, осыпая ее тяжелую грудь жадными поцелуями, дразнил робкую Аглаю дерзкими прикосновениями, заставляя невинную графиню стонать от неведомого ранее жара, и разливал шампанское тонкой шипящей струей прямо по гладким животам смеющихся шляхтянок, слизывая пену с их разгоряченной кожи.

Внутренне же князь Инферно упивался пиршеством совсем иного порядка.

Каждая вспышка женского стыда, сгоравшего в пожаре похоти, каждый всхлип растаявшей гордости, волны ревности, когда его пальцы ласкали чужое бедро, и дикий, первобытный экстаз абсолютного освобождения от светских оков — все это текло в его ауру густым, концентрированным нектаром. Магическое ядро расправлялось, жадно поглощая эманации чистой человеческой страсти, и гудело на пределе емкости.

Чтобы подогреть градус безумия, Захар лениво пустил в ход пробужденный дар созидания.

Воздух в гостиной дрогнул, наполняясь густым ароматом ночного жасмина и пряной ванили, которых не могло быть в заснеженном Петербурге. Под потолком сами собой вспыхнули сотни крошечных золотистых огоньков, плавно кружившихся в такт музыке, а морозные узоры на панорамных окнах внезапно ожили, распустившись иллюзорными тропическими лианами с диковинными цветами, ронявшими светящуюся росу прямо на подоконники.

Дамы стонали от мистического восторга, теряя последние остатки рассудка. Для них эта ночь превратилась в древний языческий шабаш, где повелитель тьмы снизошел до их бренных тел, даруя наслаждение, о котором не смели шептаться даже самые развратные романы маркиза де Сада.

— Ты дьявол, Захарушка… истинный бес… — шептала Жюли, обессиленно повиснув на его плече, влажная от пота, вина и безумных ласк, глядя на него затуманенным взглядом сытой пантеры. — Разоришь нас всех… погубишь…

— Разорение неизбежно, Жюли, — рассмеялся княжич, небрежно проводя ладонью по ее обнаженному бедру и заставляя вдову вновь сладко выгнуться навстречу его руке. — Вопрос лишь в том, по какому курсу вы готовы продать свою добродетель. Пока что ваша капитуляция кажется мне весьма выгодной сделкой для обеих сторон.

Ближе к пяти часам утра угар страстей начал стихать, сменяясь сладкой, истомной дремотой пресыщения.

Аглая спала прямо у камина, свернувшись калачиком на медвежьей шкуре и прижимая к груди пустую хрустальную туфельку; баронесса с золовкой разметались на дальнем диване в причудливом переплетении обнаженных ног и разорванных шелков, тихо и мерно посапывая. В доме стояла глубокая, бархатная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей да мерным дыханием утомленных женщин.

Захар поднялся с оттоманки, легко, без малейших признаков похмельной тяжести или мышечной слабости.

Подойдя к высокому зеркалу в тяжелой бронзовой раме, он плеснул себе в ладонь немного ледяной воды из серебряного кувшина и провел по лицу. Кожа мгновенно отозвалась свежестью, хмель в голове окончательно превратился в ровный, сытый гул накопившейся силы.

Из глубины зеркального стекла на него смотрел мужчина с темными, невероятно ясными глазами, в зрачках которого лениво кружились крошечные медные спирали инфернального огня. Никаких следов усталости — напротив, аура вокруг его плеч переливалась плотным, тяжелым маревом восстановленной мощи. Родовая магия иллюзий и адское пламя бездны сплелись в единое целое, закрепившись в обновленной смертной оболочке навсегда.

Захар накинул на плечи шелковый халат покойного генерала, расшитый золотыми драконами, зажег тонкую пахитоску от искры с собственного ногтя и подошел к окну.

За стеклом занимался бледный, морозный петербургский рассвет. Снег на Каменном острове искрился под первыми лучами холодного солнца, а вдали, за ледяными просторами Малой Невки, просыпалась великая империя — мир чиновников, гвардейских полков, родовых интриг и золотых слитков.

Княжич выпустил в стекло аккуратное колечко сизого дыма и усмехнулся одними уголками губ:

— Ну что, господа аристократы. Женщин ваших я попробовал, вино ваше оценил. Теперь посмотрим, насколько крепко вы держитесь за свои министерские кресла и родовые миллионы. Разминка окончена.

Морозное ноябрьское утро заглядывало в высокие стрельчатые окна усадебного кабинета сквозь замысловатые ледяные папоротники, однако внутри помещения было жарко, как в кузнечном цеху.

В камине гудел сухой березовый жар, а на круглом столе карельской березы дымился начищенный до ослепительного блеска тульский самовар о тридцати медалях, сердито сопевший медным носиком в потолок.

Захар сидел в глубоком вольтеровском кресле, облаченный в просторный бархатный шлафрок вишневого цвета с золотыми кистями на поясе. Перед ним веером были разложены свежие выпуски «Санкт-Петербургских ведомостей», финансовые листки Биржевого комитета, распухшие таможенные ведомости по Кронштадтскому порту и дюжина пухлых амбарных книг, вытребованных из конторы сломленного ростовщика Штольца.

Напротив, на самом краешке венского стула, бочком примостился Платон Савельич. Старый стряпчий бережно баюкал на коленях перебинтованную десницу, свободной левой рукой то и дело промокая лысину клетчатым платком. За последние сутки управляющий окончательно утвердился во мнении, что прежнего барчука впору было отпевать, а нынешний хозяин имел за душой такое количество чертовщины, что даже святая вода в графине возле его локтя подозрительно пузырилась и пахла растопленным сахаром.

— Чай остывает, Платон, — не отрывая взгляда от биржевых котировок, негромко произнес княжич. — Наливай себе чашку, садись плотнее и выбрось из головы мысли о побеге в Тверскую губернию к троюродной тетке. Перехватят на первой же почтовой станции, а я не люблю, когда мои доверенные лица тратят казенные прогоны на бесцельные вояжи.

Стряпчий мелко вздрогнул, выронил платок, судорожно подобрал его с ковра и забормотал, поминутно крестясь здоровой рукой на пустой угол:

— Помилуйте, батюшка, Захар Натанович! Да разве ж я смею? Я всей душой за дом Ингрийских радею, денно и нощно Господа молю об здравии вашей светлости! Только ведь страшно, грех попутал… Вчерась на балу такое сотворили, весь Невский гудит! Говорят, кавалергарду Палену шпагу узлом завязали, а князю Долгорукому… стыдно молвить, господи прости, исподнее при всем честном народе распустили! Теперь же вся гвардия на дыбы встанет!

— Гвардия встанет ровно на ту высоту, которую я оплачу звонкой монетой, — отмахнулся Захар, перелистывая хрустящую газетную полосу. — Офицерская честь в этой благословенной империи обходится на удивление дешево: три ящика мадеры в полковое собрание, пара извинительных записок через секундантов и вексель на покрытие карточного проигрыша. Меня сейчас занимает материя куда более возвышенная, Савельич. Деньги. Настоящие, тяжелые имперские миллионы.

Княжич откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по полированному дереву.

Предыдущие сутки в компании столичных прелестниц дали прекрасный урожай чистой маны, но плотские утехи были лишь разовой подпиткой. Настоящая власть в мире смертных строилась не на вздохах сентиментальных вдовушек, а на бумагах с гербовыми орлами. Однако сама идея горбатиться ради капитала, лично надзирая за заводскими трубами или считая пуды смоленской ржи на баржах, вызывала у бывшего архивариуса преисподней брезгливую зевоту.

В бездне князья тьмы никогда не таскали серные глыбы на собственном