Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

я слушаю, ваше сиятельство! — старик вытянулся во фрунт с такой прытью, словно сбросил три десятка лет, а в его глазах зажегся фанатичный блеск прирожденного служаки, нашедшего истинного господина.

— Дом вычистить до блеска к закату. На воротах поднять герб дома Ингрийских. Экипажи вымыть, битюгов начистить до зеркального лоска. В винном погребе Щепочкина отобрать две дюжины лучшего бургундского к сегодняшнему ужину. И велите подать мне кофе в малую гостиную.

— Сию минуту будет исполнено, ваша светлость! — рявкнул дворецкий, разворачиваясь к прислуге с лицом разъяренного фельдфебеля. — А ну по местам, бездельники! Живо за метлы и тряпки, черти полосатые! Кто пылинку на перилах оставит — лично шкуру спущу!

Холл пришел в бешеное, лихорадочное движение. Горничные с визгом бросились за ведрами, повара понеслись на кухню, кучера с гиканьем кинулись в каретный сарай, а рассыпанные по ступеням иллюзорные червонцы сами собой медленно истаяли в воздухе, оставив в душах слуг лишь священный ужас перед безграничной мощью нового хозяина.

Захар повернулся к Платону Савельичу, который стоял, прислонившись к мраморной колонне, и шумно обмахивался приказной папкой.

— Ну что, стряпчий, каков расход по смете? — насмешливо поинтересовался княжич, поднимаясь обратно по лестнице.

— Ноль… ровно ноль рублей, батюшка, — пролепетал старик, благоговейно глядя на своего господина снизу вверх. — И ноль копеек сдачи. Еще и карету с вином в придачу получили…

— Вот это и называется правильным ведением хозяйства, — Захар поправил манжеты сорочки и с удовольствием вдохнул прохладный воздух своего нового родового гнезда. — Вели подать свежие газеты. Завтра в полдень мы открываем подписку на акции нашего синдиката. Пора пригласить столичных тузов на стрижку.

В бывшей графской картинной галерее, откуда еще на рассвете вынесли пыльные фламандские натюрморты, пахло свежим типографским клеем, масляным лаком и тем особым, волнующим духом казенной тайны, от которого у любого столичного чиновника сладко замирает в паху.

Платон Савельич, взмокший до нитки, носился между рядами дубовых стульев с гусиным пером за ухом, поминутно вытирая батистовым платком лоснящуюся плешь и раздавая затрещины лакеям.

— Куда ты сукно тянешь, дурья твоя башка! — сипел стряпчий, тыча здоровым локтем в бок молодому парню в ливрее. — Казенное сукно должно лежать без единой складочки, ровно как на столе у государева канцлера! А гербовые орлы на бланках чтобы ровнехонько по центру стояли, криво положишь — лично прикажу на конюшне выпороть! Захар Натанович за малейшую оплошность из нас с тобой котлеты для дворовых псов сотворит, у него рука тяжелее чугунного утюга!

Сам княжич сидел в дальнем углу за массивным ломберным столом, положив ноги в начищенных сапогах прямо на стопку свежеотпечатанных карт Олонецкой губернии. В пальцах Захара лениво тлела толстая гаванская сигара, купленная на сенном привозе за баснословные пять рублей, а перед глазами висел сложный, полупрозрачный чертеж будущей финансовой бойни.

Чтобы заставить матерых столичных волков вытряхнуть кошельки до последней медной полушки, требовалось не просто пустить пыль в глаза, а создать абсолютную, непробиваемую иллюзию государственной монополии, от которой пахло несметным золотом и легкой приправой государственной измены.

В центре залы на возвышении громоздился главный фокус предстоящего вечера — чудовищного вида агрегат, собранный местными слесарями из списанного флотского парового автоклава, двух десятков начищенных медных змеевиков и огромного манометра с циферблатом красного дерева. Сверху сие творение венчал толстостенный стеклянный цилиндр, в котором сиротливо покоился бесформенный кусок обычной болотной грязи, накопанной вчера ночью Ерофеем на окраине ладожских топей.

— Ваше сиятельство, а ежели господа академики с собой реактивы притащат? — стряпчий робко приблизился к столу, с опаской косясь на болотный булыжник. — Действительный статский советник Полынов из Горного института мужик въедливый, как клоп в казенной перине. Он же ведь непременно захочет породу серной кислотой капнуть или плотность на гидростатических весах выверить.

— Пусть хоть зубами его грызет, — насмешливо отозвался Захар, выпуская под лепной карниз плотное сизое кольцо дыма. — Моя магия связывает материю на уровне первоэлементов, Савельич. Пока я держу контур созидания, этот кусок ладожского навоза будет иметь плотность платины, спайность чистейшего бразильского алмаза и теплоотдачу такую, что у твоего академика парик на лысине задымится. Ты лучше скажи, как с пригласительными билетами обошлись?

Платон хищно осклабился, явив ряд редких желтых зубов:

— Все исполнено в наилучшем виде, батюшка! Ровно сорок восемь повесток разослано, ни больше ни меньше. Бумагу взяли самую плотную, александрийскую, с водяными знаками Департамента уделов, а сургуч лично у Щепочкина из сейфа выгребли, с государственным орлом. И текст составили так, как вы изволили приказать: мол, особам ниже действительного статского советника и купцам менее первой гильдии вход строго воспрещен ввиду чрезвычайной государственной секретности предприятия.

— И что столичная публика?

— С ума посходили, ваше сиятельство! — стряпчий даже прихлопнул в ладоши от восторга. — В Английском клубе с полудня только об этом и гуторят. Барон Врангель за лишний билетик три тысячи рублей ассигнациями предлагал, а представитель британского синдиката лорд Брэдфорд чуть палкой своего секретаря не пришиб, когда узнал, что его светлость забыли включить в первоначальный список благонадежных персон. Пришлось через третьего подставного маклера уступить англичанину одно место за отдельное тайное подношение в пятьсот золотых.

— Жадность человеческая — инструмент более надежный, чем швейцарский хронометр, — Захар поднялся с кресла, поправил манжеты белоснежной батистовой сорочки и подошел к медному агрегату. — Запомни, Платон: если ты бегаешь за покупателем и расхваливаешь свой товар, тебе дадут ломаный грош и спустят с лестницы. Но стоит тебе запереть двери, выставить караул с ружьями и шепнуть на ухо, что товар украден у государя и его хватит только на троих избранных — эти благородные господа перегрызут друг другу глотки за право бросить свои миллионы в нашу топку.

К шести часам вечера Синий мост встал в глухой, безнадежной пробке из карет, ландо и тяжелых закрытых дормезов.

Петербургская знать, снедаемая слухами о невероятном открытии в недрах северных владений опального княжича, перла на штурм особняка Скавронских с яростью голодных волков. У въездных чугунных ворот стояли четверо дюжих отставных гренадеров в начищенных кирасах с ружьями наперевес, строго сверявшие золоченые карточки приглашений с рукописным списком.

В парадном вестибюле гостей встречал седой дворецкий Карл Маврикиевич, чей ледяной взор и осанка престарелого фельдмаршала заставляли даже спесивых сенаторов торопливо сбрасывать собольи шубы и смущенно оправлять орденские ленты.

Когда двустворчатые двери картинной галереи распахнулись, в зале яблоку негде было упасть.

Здесь собрался весь финансовый и родовой цвет империи: старый князь Мещерский, державший в кулаке хлебные баржи на Волге; представитель банкирского дома Штиглица с тонким расчетливым лицом биржевого стервятника; седой вице-директор Горного департамента Полынов с дорожной лупой в