Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Он подошел к выходу, бросив через плечо взгляд на Платона Савельича, все еще сидевшего на полу с круглыми от пережитого ужаса глазами:

— Вставай, стряпчий. Хватит протирать графскими штанами чужие полы. У нас через сорок минут раут в доме генерал-губернатора, а мы еще не решили, с кого начнем вытряхивать концессионные паи на вечерней подписке.

Дверь с тихим щелчком захлопнулась, выпустив демонического щеголя в морозные сумерки имперской столицы, где уже зажигались первые газовые фонари, освещая путь новому хозяину петербургского света.

Карета графа Скавронского, запряженная шестеркой вороных битюгов, неслась по набережным, с глухим рокотом взбивая колесами подмерзающую мокрую кашу. Фонари на чугунных мостах мелькали за занавешенными окнами мутными желтыми пятнами, а рессоры отрабатывали выбоины мостовой с той благородной мягкостью, какая бывает доступна лишь экипажам особ высшего круга.

Внутри просторного салона, обитого вишневым сафьяном, пахло дорогим табаком и свежим сукном зачарованного сюртука.

Захар сидел развалившись, закинув ногу на мягкое сиденье напротив, и лениво поигрывал серебряным набалдашником трости. Напротив него, вжавшись в самый угол и сиротливо поджав колени, трясся Платон Савельич.

Стряпчий представлял собой зрелище настолько жалкое, что на его фоне даже похоронные дроги смотрелись бы парадным выездом. Засаленный форменный вицмундир с вытертыми до блеска локтями топорщился пузырями, из помятого стоячего воротничка торчала тощая цыплячья шея, а правая рука, зажатая в лубки и обмотанная серой холстиной, висела на перевязи унылым кульком. Довершала облик плешь, обрамленная клочьями седых сальных волос, и тот въевшийся за тридцать лет службы запах чернильной пыли, дешевого нюхательного табака и кислой капусты, от которого в приличных гостиных лакеи инстинктивно распахивали форточки.

Княжич долго и молча разглядывал своего спутника, пока тот не начал мелко вздрагивать под этим немигающим взглядом.

— Савельич, — наконец протянул Захар, скривив тонкие губы. — Ты вот скажи мне на милость: ты в зеркало перед выездом гляделся или решил, что для визита к наместнику государя достаточно просто отереть рукавом сопли?

Стряпчий втянул голову в плечи, крепче прижимая здоровой рукой пузатый портфель к тощему животу.

— Помилуйте, батюшка, Захар Натанович! Да разве ж мне до зеркал было, когда в конторе такой разор учинился? Дела-с, реестры, подписки… К тому же, я человек маленький, приказной сверчок. Мне чин седьмого класса по штату пышности не дозволяет. Господин генерал-губернатор меня и на порог прихожей не пустит, ежели я павлином расфуфырюсь. Мое дело — у дверей с папочкой постоять, пока их высокопревосходительство с вами толковать изволят.

— У дверей постоишь — подметки оторвут, — холодно отрезал княжич, опуская ноги на ковер и наклоняясь к старику. — Ты, любезный друг, кажется, до сих пор не усвоил новую табель о рангах. В приемную к боевому генералу и наместнику империи входит не промотавшийся барчук со своим выжившим из ума дворовым дядькой. Туда входит верховный распорядитель Северного Эфирного Синдиката со своим личным главным аудитором. А аудитор, выглядящий как побитая собака из ямской слободы, роняет стоимость наших акций на Бирже ровно на сорок процентов одним своим чихом.

— Дык откуда ж взяться стати-то, ваше сиятельство? — с тоской в голосе всхлипнул Платон. — Годочки ушли, спина колесом согнулась за тридцать лет над приходными книгами, печенка от казенной водки пошаливает, да и пальцы… — он виновато покосился на покалеченную десницу. — Сами же изволили поломать во время первого нашего знакомства. Куда уж мне в аудиторы…

— Раз поломал — значит, надо починить, — Захар внезапно перехватил старика за запястье здоровой левой рукой, а правую, затянутую в тонкую лайковую перчатку, положил прямо на шины переломанных пальцев стряпчего. — Сиди смирно и не вздумай визжать. Извозчик решит, что я режу собственного поверенного, а портить обивку чужой кровищей в мои планы не входит.

Глаза княжича полыхнули густым, раскаленным багрянцем.

Платон Савельич открыл было рот, чтобы издать истошный вопль ужаса, но воздух застрял в горле тугим, горячим комом.

Сквозь пальцы Захара в искалеченную кисть хлынула не просто боль — в плоть ворвался чистый, первозданный жар преисподней, от которого жилы натянулись струнами, а кости внутри руки будто обратились в кипящий свинец. Деревянные лубки с сухим треском лопнули, обуглившись по краям, повязка рассыпалась серым пеплом.

Однако за этим чудовищным жаром не последовало обугливания плоти.

Инфернальное пламя Закарии, сплавленное с волей истинного созидания, работало не как слепая стихия разрушения, а как тончайший резец скульптора. Огонь проник глубоко в костную ткань, мгновенно спаивая раздробленные осколки фаланг, выжигая воспаления и шлаки, выравнивая суставы с пугающей анатомической точностью.

Хруст встающих на место костей прозвучал в тишине кареты четко и звонко, словно щелчки ружейного затвора.

Стряпчий закатил глаза, по его лбу градом покатился едкий, вонючий пот, но Захар не остановился.

Ухватив нить жизненной силы старика, княжич с силой протолкнул порцию демонической энергии дальше — вверх по предплечью, сквозь плечевой узел, прямо в дряхлый позвоночный столб.

— Дыши, червь, — процедил сквозь зубы Захар, чувствуя, как его собственное магическое ядро отзывается легким сытым урчанием, перемалывая чужую дряхлость в чистое топливо. — Выдыхай свою болотную плесень.

Внутри старого чиновника началось настоящее светопреставление.

Позвонки с глухим треском вставали на свои природные места, распрямляя многолетний горб и заставляя грудную клетку раздаться вширь. Забитые солями суставы прочищались огненным потоком, дряблые, иссушенные мышцы жадно напитывались влагой и силой, словно засохшая глина под тропическим ливнем. Застарелая боль в пояснице вспыхнула последней яркой искрой и исчезла навсегда, сменившись упругой, хищной легкостью.

Кожа на лице стряпчего натянулась, глубокие старческие борозды вокруг рта и на лбу начали разглаживаться, словно по ним провели горячим утюгом. Двойной дряблый подбородок подобрался, обнажив сухую, породистую линию челюсти.

Но самое удивительное творилось с волосами: жалкая плешь на глазах затягивалась густой, жесткой порослью, а мышиная седина отступала, уступая место благородному, глубокому серебру с вороненым отливом, напоминающему цвет дорогой оружейной стали.

Через две минуты княжич разжал пальцы и брезгливо отстранился, вытирая ладонь платком.

— Ф-фух… Ну и дрянь же ты копил в себе пятьдесят лет, Платон. Такое ощущение, будто я вычистил конюшни лейб-кирасирского полка после недельного марша по осенней грязи.

Платон Савельич судорожно, всхлипывая, втянул носом воздух. Легкие расправились с такой невероятной мощью, какой он не помнил с двадцатилетнего возраста. Сердце в груди больше не трепыхалось испуганной синицей, а стучало мерно, веско и глухо, разгоняя по помолодевшим сосудам горячую, чистую кровь.

Старик — вернее, теперь уже статный мужчина лет сорока пяти с безупречной военной выправкой — ошарашенно посмотрел