Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Пальцы двигались легко и свободно. Кожа на кисти была гладкой, крепкой, без единого следа недавнего перелома, узловатых суставов или старческих пигментных пятен. Он сжал кулак — и сухожилия на предплечье натянулись канатами с такой силой, что дубовая рама каретного окна жалобно скрипнула под случайным нажимом.

— Господи… помилуй мя, грешного… — пробормотал Платон, но осекся: голос прозвучал не привычным дребезжащим сипом, а глубоким, густым и бархатным баритоном, от которого зазвенели хрустальные граненые шторки на окнах.

— Господа оставь в покое, он в этих широтах редко появляется лично, — усмехнулся Захар, оглядывая результат трудов. — Теперь вторая часть представления. В этом тряпье тебя все равно примут за переодетого беглого каторжника.

Княжич шевельнул пальцами левой руки, сплетая эфирный узор истинного созидания.

Темно-синяя дымка, пахнущая озоном и сухим ладаном, окутала фигуру стряпчего. Засаленный вицмундир задрожал, распался на глазах, перестраивая саму ткань волокон под воздействием концентрированной маны.

Сукно уплотнилось, приобретая глубокий, матовый цвет вороненого крыла высшей английской пробы. Потертые медные пуговицы обратились в строгие, граненые платиновые полусферы с лаконичной гравировкой государственного орла. Жилет натянулся на широкой, расправившейся груди благородным жемчужно-серым шелком, а на шее сам собой завязался безупречный, тугой платок из черного атласа, скрепленный тяжелой золотой булавкой с темно-красным гранатом.

Брюки легли на начищенные сапоги с идеальной стрелкой, а довершил ансамбль тяжелый бобровый воротник на наброшенном на плечи форменном пальто сенаторского кроя.

Захар достал из потайного кармана складное карманное зеркальце в серебряной оправе и протянул спутнику:

— Любуйся, господин главный аудитор.

Платон поднес стекло к лицу и замер, забыв, как дышать.

Из круглого зеркальца на него смотрел незнакомец. Лицо с резкими, хищными чертами, проницательные, холодные серые глаза под густыми темными бровями, аккуратно подстриженная бородка с благородной проседью клинышком и густая грива серебристо-пепельных волос, зачесанных назад по последней столичной моде.

В этом человеке не осталось ни капли от мелкого взяточника и запуганного стряпчего. Перед миром предстал матерый, опасный государственный хищник — тайный советник особой канцелярии или несгибаемый глава закрытого банковского синдиката, привыкший одним движением брови отправлять министров в отставку, а миллионщиков — по миру.

— Это… я? — севшим голосом спросил Платон, проводя сильными, гладкими пальцами по подбородку.

— Ты, Савельич, только без тридцати лет чиновничьего навоза на затылке, — Захар спрятал зеркало и поправил манжеты собственного сюртука. — Запомни: это не морок, который рассеется в полночь. Твое тело реально омоложено моей силой, твои кости крепче чугуна, а сердце проработает еще добрых полвека, если не станешь жрать протухшую селедку в трактирах. Но помни, кому ты обязан этим вторым рождением. Если в твоей новой красивой башке шевельнется хоть тень мысли о предательстве или попытке сыграть свою игру за моей спиной — я верну тебе каждую секунду твоей дряхлости, помноженную на трое. И умирать ты будешь медленно, на глазах у всего Дворянского собрания.

Платон медленно опустил руки. Взгляд преобразившегося стряпчего стал собранным, стальным и пугающе осмысленным. Он расправил могучие плечи, поправил платиновую пуговицу на жилете и коротко, с истинно аристократическим достоинством склонил голову:

— Предают слабых, ваше сиятельство. А перед истинной силой преклоняются и служат до последнего вздоха. Я слишком долго ползал на брюхе среди мелких воришек, чтобы променять место одесную повелителя на грошовую свободу приказной крысы. Приказывайте. Какова моя линия поведения у наместника?

Захар с одобрением оскалился, видя, как быстро изменилось внутреннее самоощущение слуги вслед за физической оболочкой:

— Вот это уже язык делового человека. Держись холодно, надменно и малословно. Ты — Платон Савельевич Ольденборг, бывший специальный ревизор Лифляндской казенной палаты, ныне — единоличный держатель аудиторской печати нашего синдиката. На вопросы генерала о деньгах отвечаешь сухо, сыплешь параграфами Уложения о наказаниях за нарушение акционерных прав и непрерывно сверяешь цифры в гроссбухе. Наместник — вояка прямой, сабельный, он цифр боится пуще турецкой картечи. Твоя задача — задавить его бумажным авторитетом так, чтобы у него голова пошла кругом.

Карета тем временем резко сбавила ход, колеса заскрипели по чистому граниту парадного подъезда, и экипаж плавно замер.

За окном взметнулись факелы, послышались зычные команды жандармских унтеров, разгонявших постороннюю публику, и парадная чугунная решетка резиденции генерал-губернатора Санкт-Петербурга с лязгом распахнулась перед гербовой каретой.

Дверца распахнулась. Лакей в парадной золоченой ливрее с поклоном опустил подножку.

Платон первым легко и пружинисто вышагнул наружу, расправил тяжелый бобровый воротник и подал руку своему князю. Караульные офицеры у парадного крыльца, окинув взглядом двух великолепных господ, синхронно вытянулись во фрунт, отдавая честь так, будто к подъезду прибыл сам государь-император инкогнито.

Захар ступил на гранитную лестницу, втянул ноздрями морозный невский воздух и негромко бросил своему спутнику:

— Ну что, господин главный аудитор. Пойдем объясним наместнику его величества, кому отныне принадлежит корона этой губернии.

Глава 5

В парадной гостиной генерал-губернатора Санкт-Петербурга, графа Валериена Платоновича Суходольского, пахло трубочным английским табаком, полированным орехом и тем непередаваемым казенным духом непререкаемой власти, который годами въедается в стены вместе со штабными циркулярами.

Сам хозяин кабинета — сухопарый старик с окладистыми седыми бакенбардами а-ля государь Николай Павлович, Георгиевским крестом на шее и ледяным взором боевого генерала, прошедшего Кавказ и турецкие редуты — стоял у камина, заложив сухие пальцы за борт расстегнутого генеральского мундира.

По правую руку от графа, на шелковом канапе цвета пепла розы, расположились две дамы, составлявшие главный предмет столичных пересудов.

Первой была графиня Елена Сергеевна — молодая, двадцатидвухлетняя третья супруга наместника. Породистая брюнетка с ленивым, томным взглядом влажных карих глаз, высокой грудью, едва сдерживаемой узким корсетом из лионского бархата, и губами, созданными не для молитв, а для шепота в полумраке будуаров. Рядом с мачехой чинно примостилась графская дочь от первого брака, девятнадцатилетняя Верочка. Тонкая, острая на язычок барышня с насмешливыми зелеными глазами, золотистыми локонами и той скрытой чертовщинкой во взгляде, которую строгие классные дамы Смольного института тщетно пытались вытравить катехизисом.

— Ингрийский, говорите? — скрипучим, простуженным на балканских ветрах басом проронил генерал, буравя взглядом вошедших гостей. — Натан Всеволодович в Сенате слезы лил, что сынок младший умом тронулся, чахоткой исходит да фамильные деревни в карты спускает. А тут ко мне является целый верховный распорядитель синдиката. Да еще с господином Ольденборгом, которого в Лифляндии три года безуспешно искали для вручения сенаторской благодарности!

Платон Савельич, держась с безукоризненной осанкой тайного советника, лишь холодно наклонил голову с серебряным отливом шевелюры:

— Слухи в столице распускают те, ваше высокопревосходительство, кто не успел войти в число учредителей до полудня. Бумаги синдиката оформлены с безупречной точностью. Казна