Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Верочка тихо, прерывисто скулила, зажав собственный кулачок в зубах, чтобы не закричать. Ее бедра сами собой начали подстраиваться под его ритм, грех овладел ею без остатка: постыдный, обжигающий огонь разливался по ее животу, превращая невинную генеральскую дочку в ненасытное создание, жадно ловящее каждый толчок своего растлителя.

Финальный рывок заставил обеих женщин вздрогнуть. Захар кончил глубоко, выплеснув накопившуюся темную силу в сжатое девичье лоно, накладывая на нее ту же незримую печать абсолютной покорности.

В коридоре послышался скрип генеральских сапог и громкий кашель возвращающегося хозяина:

— …вот так и передайте коменданту, Платон Савельевич! Без моего предписания ни одной баржи из гавани не выпускать!

Захар отстранился.

Секунда — и тончайшая искра адского пламени бесследно испепелила любые капли пота, влаги и помятости на его зачарованном сюртуке. Волосы легли на место сами собой, дыхание стало безмятежным, а лицо приобрело то самое скучающее выражение, с каким столичные денди выслушивают оперные арии.

— В свои покои, живо, — шепнул он обессиленным дамам.

Елена, с трудом держась на негнущихся ногах, торопливо одернула юбки и, подхватив шатающуюся Верочку под локоть, выскользнула через дальнюю боковую дверь, ведущую на женскую половину дома. Девушка бросила на Захара прощальный, совершенно безумный взгляд, в котором смешались ужас перед свершившимся грехом и абсолютная, рабская преданность.

Когда генерал Суходольский перешагнул порог столовой, заставной княжич уже сидел за малым столиком в углу, неспешно расставляя резные костяные фигуры на инкрустированной перламутром шахматной доске.

Рядом стоял откупоренный графин старого наполеоновского коньяка темного янтарного цвета и два пузатых тюльпановидных бокала.

— А где же мои дамы? — удивленно вскинул седые брови наместник, оглядывая пустой малахитовый зал.

— Графиня почувствовала внезапную мигрень от перемены погоды, ваше высокопревосходительство, — с безупречной почтительностью отозвался Захар, аккуратно водружая белого ферзя на клетку. — Барышня Вера вызвалась проводить матушку до опочивальни и подать капли датского короля. Просили их извинить и не беспокоить до утреннего чая.

— Эка беда… Бабий век — сплошные нервы да мигрени, — добродушно махнул рукой старый вояка, с облегчением расстегивая верхние пуговицы мундира и опускаясь в глубокое кресло напротив Захара. — Ну да бог с ними. Бабам — бабье, а нам, господа, надобно ум размять. Сыграем партейку, княжич? Белыми пойдете?

— С превеликим удовольствием, генерал. Пешка е-два — е-четыре, — Захар передвинул резную фигурку и плеснул в бокал хозяина щедрую порцию коньяка. — За здоровье государя и процветание нашего ладожского предприятия.

Суходольский с наслаждением вдохнул сложный букет виноградного спирта, отпил глоток и крякнул:

— Чудный напиток. Нынче такого в трактирах не сыщешь, все больше подделки спиртовые везут. А вот шахматы вы, я погляжу, по старой школе ставите. Классицизм! Люблю порядок во всем — и на доске, и на службе, и в виршах. Нынешние-то рифмоплеты всё про тоску да про сопли девичьи строчат, тьфу! Байрона этого хромого начитаются и ходят с кислыми физиономиями. То ли дело Гаврила Романович Державин! Вот где слог! Вот где мощь государственная!

Генерал двинул черного коня и с чувством продекламировал, поглаживая седой ус:

— «Глагол времен! металла звон! Твой страшный глас меня смущает; зовет меня чей стон, зовет и к гробу приближает!» Каково, а? Медь звенит! Сама вечность на парад выстроилась!

Захар мягко усмехнулся, парируя ход коня движением белого офицера:

— Державин был велик своей прямотой, Валериен Платонович. Но мне, признаться, ближе тонкость господина Сумарокова. Помните его послание о стихотворстве? «О вы, которые стремитесь на Парнас, не думайте, чтоб стих был только для прикрас; в нем должен ум сиять, порядок и закон, чтоб истине одной служил покорно он».

Глаза старого генерала вспыхнули искренним, юношеским восторгом. Он даже забыл про доску, с уважением уставившись на молодого собеседника:

— Батюшки мои! Да вы и Сумарокова наизусть помните?! Натан Всеволодович божился, что вы окромя колоды карт в руках ничего не держали! Врали, черти сенатские, всё до единого слова врали! Захар Натанович, голубчик, да с вами же часами беседовать можно!

— Мой батюшка судит о книгах по их окладам, генерал, — невозмутимо отозвался Захар, пригубив коньяк и бросая небрежный взгляд на доску. — А я предпочитаю вникать в саму суть вещей. Шах вашему королю, дорогой Валериен Платонович. Защищайтесь.

И пока за стенами шумел холодный петербургский ветер, а в опочивальнях генеральские женщины зализывали следы сладкого греха, древний князь преисподней под мерный стук шахматных фигур методично отбирал ладью у наместника великой империи, ведя беседу о высоких идеалах просвещенного века.

Глава 6

Зимнее солнце едва пробивалось сквозь молочную пелену невского тумана, окрашивая гранит Миллионной улицы в холодный сизый цвет. У кованых ворот родового дворца князей Ингрийских, увенчанных чугунными грифонами с родовыми щитами, лениво переминались с ноги на ногу двое караульных в парадных ливреях с серебряным позументом.

Появление тяжелой кареты графа Скавронского, ведомой шестеркой породистых битюгов, заставило привратников торопливо поправить треуголки и распахнуть массивные створки. Экипаж с глухим рокотом влетел на выметенный брусчатый двор, заложил плавную дугу и замер прямо у мраморного парадного крыльца, взметнув фонтанчики ледяной крупы.

Дверца распахнулась, и на подножку первым ступил Платон Савельич. Помолодевший стряпчий, затянутый в превосходный темно-графитовый сюртук сенаторского сукна, с бобровым воротником и массивным портфелем под мышкой, выглядел столь внушительно и грозно, что швейцар на крыльце рефлекторно согнулся в пояснице, приняв гостя за тайного советника из министерства юстиции.

Следом из полумрака кареты неспешно вышел Захар. Зачарованный костюм сидел безукоризненно, подчеркивая хищную осанку, на ладонях туго белела лайковая кожа перчаток, а в руке покачивалась неизменная трость черного дерева. Княжич глубоко вдохнул морозный воздух, окинул взглядом четырехэтажную громаду семейного гнезда и криво усмехнулся.

Именно в этот момент парадные стеклянные двери дворца распахнулись, выпуская на мороз старшего наследника рода.

Светлейший княжич Мстислав Натанович Ингрийский, капитан лейб-гвардии Конного полка и признанная гордость семьи, как раз собирался на утреннюю конную прогулку. Высокий, широкоплечий блондин с правильными, но одутловатыми от сытой столичной жизни чертами лица, был одет в расстегнутый офицерский чекмень на беличьем меху, начищенные до зеркального блеска ботфорты со шпорами и держал в руке тяжелый кавалерийский стек с серебряной оковкой.

Завидев остановившуюся карету, Мстислав недовольно поморщился, ожидая очередного казенного курьера, но стоило его взгляду зацепиться за фигуру брата, как лицо гвардейца вытянулось.

— Кого там черти принесли ни свет ни заря… — процедил старший, сбегая по ступенькам. Взгляд конногвардейца метнулся к Платону, скользнул по его холеному, строгому лицу и благородной серебристой седине, но в памяти не всплыло ни единого знакомого