Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Глава 7

В подвальных архивах Департамента герольдии и личных дел Правительствующего сената пахло полуторавековой бумажной пылью, мышиным пометом и сырым невским известняком.

Сюда редко заглядывали даже младшие архивариусы: бесконечные стеллажи красного дерева, забитые пухлыми папками под серыми тесемками, хранили в себе биографии сотен чиновников, чьи следы затерялись в степях, на Кавказе или в балтийских приморских туманах.

Титулярный советник Чмыхов, плешивый человечек в засаленном зеленом сюртуке с оловянными пуговицами, сидел за конторкой под слеповатой керосиновой лампой и судорожно макал перо в чернильницу. Руки старого архивного крота ходили ходуном, а глаза неотрывно косились на угол стола, где высилась аккуратная стопка золотых полуимпериалов, придавленная тяжелым перстнем с черным агатом.

— Вы точно изволите помнить, Порфирий Кузьмич, что формуляр барона фон Ольденборга так и не был закрыт по первой категории? — мягко, с вкрадчивой лаской в голосе осведомился Захар, прислонившись плечом к пыльному архивному шкафу и лениво постукивая тростью по половицам.

— К-как не помнить, ваше сиятельство… — заикаясь, просипел Чмыхов, промокая пот со лба рукавом. — Платон Савельевич барон фон Ольденборг, коллежский советник и специальный ревизор Лифляндской казенной палаты. Семь лет назад был командирован тайной экспедицией в Ревель для вскрытия контрабандных складов английского сукна. Пароход ихний в шторм попал, команду выловило береговое ведомство, а барон пропал без вести. Тела не сыскали, пенсиону вдове не назначали, так дело под литерой «Омега» в подвешенном состоянии и пылится. Ни жив, ни мертв по ведомостям.

— Вот и славно, — княжич шевельнул пальцами, и тонкая струйка багрово-черного пламени Инферно неслышно скользнула по пожелтевшим страницам открытого формулярного списка.

Огонь не сжег ветхую бумагу. Он проник глубоко в структуру волокон, искусно и безжалостно растворяя старые чернила и вплавляя на их место новые витиеватые строки, выведенные безупречным чиновничьим почерком николаевской эпохи. Рядом с графой о ревельском крушении проступила четкая запись о спасении барона шведскими рыбаками, долгом тайном лечении в Стокгольме и последующем возвращении на тайную службу по особым поручениям в чине статского советника с правом ношения мундира первого разряда.

Следом Захар извлек из складок рукава массивную медную печать Сената, сотворенную мгновенным усилием иллюзорной материи.

Сургуч на министерском свидетельстве зашипел, принимая глубокий оттиск коронованного двуглавого орла, а дата выдачи документа приобрела тот особенный, тусклый серый оттенок вековой давности, какой не отличит от подлинника ни один столичный эксперт.

Платон Савельич, стоявший рядом в своем безукоризненном пальто с бобровой опушкой, принял обновленный формуляр двумя руками, благоговейно провел пальцами по гербовой марке и сдержанно выдохнул:

— Работа аптекарская, ваше сиятельство. Теперь даже господин министр внутренних дел не посмеет усомниться. По этим бумагам мне еще и казенное жалованье за семь лет с процентами причитается из государственного казначейства.

— Жалованье оставь на чай Чмыхову, — усмехнулся княжич, бросив на конторку еще один золотой. — Ступай, Порфирий Кузьмич, выпей водки в трактире у Синего моста и забудь этот вечер. Ежели в твоей памяти всплывет хоть одна лишняя буква, этот подвал станет твоей братской могилой вместе со всеми твоими ревизскими сказками.

Чмыхов с истовым рвением повалился на колени, метя бородой пыльный пол, а Захар с новоиспеченным бароном уже выходили на морозный невский воздух.

Резиденция генерал-губернатора на Английской набережной встретила их тишиной парадного безлюдья.

У парадного подъезда не дымили курьерские экипажи, а дежурный жандармский офицер у ворот, взяв под козырек, доложил с образцовой подобострастностью:

— Его высокопревосходительство граф Суходольский изволили отбыть в Кронштадтскую крепость на экстренный смотр береговых батарей по высочайшему повелению! Возвращение ожидается не ранее завтрашнего полудня.

— Какая досада, — с искренней, неподдельной скорбью на породистом лице отозвался Захар, поворачиваясь к лакею на запятках кареты. — А мы как раз приготовили для генерала скромный дружеский сувенир в знак признательности за вчерашнюю партию. Карл, подай сюда ларец и корзину.

Швейцар в парадном холле, оглядев молодого князя и его внушительного спутника, поспешил распахнуть тяжелые двери малой гостиной:

— Графиня Елена Сергеевна и барышня Вера Валериевна дома-с. Прикажете доложить?

— Доложи, любезный, — Захар лично принял из рук слуги продолговатый футляр полированного амарантового дерева с серебряными уголками и плетеную корзину, в которой уютно покоилась темная пузатая бутыль, запечатанная толстым слоем черного сургуча с оттиском королевских лилий Лиссабона.

В гостиной, залитой мягким янтарным светом двух десятков восковых свечей, витал тонкий аромат цветущего жасмина и горячего шоколада.

Обе дамы сидели у круглого столика красного дерева. При звуке шагов графиня Елена Сергеевна выронила шелковое шитье на колени. Ее смуглое, чувственное лицо вспыхнуло жарким, почти болезненным румянцем, а темные влажные глаза впились в Захара с жадным, голодным трепетом. Рядом Верочка, одетая в домашнее нежно-бирюзовое платье с распущенными по плечам золотистыми локонами, судорожно подобрала под себя ноги, прикусив нижнюю губу. Во взгляде генеральской дочки плескалась гремучая смесь девичьего стыда, испуга и той безумной, запретной похоти, которой демон заразил ее кровь прошлой ночью.

— Захар Натанович… — прерывающимся, грудным шепотом произнесла графиня, поднимаясь навстречу и судорожно поправляя глубокий вырез платья. — Какая неожиданность… Валериен уехал на форты, мы с Верочкой совсем одни…

— Генерал на службе отечеству, графиня, но это не повод оставлять прекрасных дам в томительном одиночестве, — Захар с безупречным изяществом опустился на одно колено, приложившись поочередно к рукам хозяйки дома и ее падчерицы.

Его губы коснулись нежной кожи девушек, и обе одновременно тихо, судорожно ахнули: сквозь прикосновение княжича в их вены вновь ворвалась волна того самого тягучего, расплавленного тепла, от которого подкашивались колени.

— Барон фон Ольденборг любезно согласился засвидетельствовать почтение нашему семейству, — Захар кивнул на Платона, стоявшего у дверей с достоинством государственного мужа. — Однако у барона неотложные дела в Сенате. Платон Савельевич, карета свободна, поезжайте в казенную палату. Я задержусь здесь ненадолго, дабы передать презенты для его высокопревосходительства.

Статный аудитор сдержанно поклонился дамам:

— Честь имею кланяться, графиня, барышня.

Двери за Ольденборгом мягко захлопнулись. Лакеев выслали за свежим кипятком и наглухо притворили портьеры.

Захар поднялся во весь рост, подошел к столику и щелкнул серебряными застежками ларца:

— Для Валериена Платоновича я привез шахматы. Настоящая эфиопская резьба по цельной слоновой кости. Каждая фигура выточена вручную: внутри каждого коня и ладьи спрятана свободно вращающаяся резная сфера с древними письменами. В Петербурге такого набора нет даже у государя. А к шахматам — королевский португальский портвейн урожая восемьдесят первого года прошлого века, из личных подвалов дома Браганса. Напиток тяжелый, бархатный, пахнет смолой, вяленым инжиром и черным перцем.

Княжич ловко срезал сургуч маленьким карманным ножичком. По гостиной мгновенно