Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

— В этой книжице — долги пятидесяти высших чиновников министерства путей сообщения и казенных палат. Они должны Штольцу четверть миллиона, а значит — теперь они должны мне. Мы не станем требовать с них золото. Мы предложим им простую сделку: они подписывают правительственное распоряжение об изменении маршрута новой железной дороги в пользу наших земель близ Ладоги, а взамен получают долговую амнистию и пакет акций нашего страхового общества.

— Да ведь на ладожских землях ничего нет, окромя клюквенных болот да кривых берез! — ахнул Платон. — Там же топи непролазные!

— Сегодня там болота, Савельич, а завтра государственная комиссия обнаружит там богатейшие выходы эфироносных сланцев, — Захар подмигнул ошарашенному стряпчему. — Я лично продемонстрирую господам ревизорам пару таких пластов. Они пощупают породу руками, сколют образцы молотками, проверят их на проводимость и сойдут с ума от восторга. Акции ладожских участков взлетят на Бирже до небес за одни сутки. Лорд Брэдфорд побежит продавать свои бакинские паи, чтобы успеть вложиться в наше ладожское чудо, а мой дражайший батюшка лично примчится ко мне на коленях, умоляя продать ему хотя бы десятую долю предприятия.

— А когда ревизоры примутся копать глубже… — стряпчий сглотнул вязкую слюну, уже понимая масштаб дьявольского замысла.

— А копать они начнут только через полгода, когда мы закончим размещение акций, заберем чистое имперское золото и переведем капитал в нейтральные бумаги государственного банка, — Захар рассмеялся, легко щелкнув стряпчего по круглому носу. — К тому моменту болото останется болотом, концессионеры будут рвать на себе парики, а мы с тобой, Платон, откроем собственный кредитный банк и будем ссужать этих же неудачников деньгами под залог их родовых особняков.

Платон Савельич стоял, не смея пошевелиться. Вся его мелкая чиновничья душонка, годами промышлявшая копеечными взятками и приписками в усадебных ведомостях, трепетала перед грандиозностью открывающейся бездны. Это было не просто мошенничество; это была высшая государственная магия, где законы природы, человеческая алчность и бюрократические параграфы сплетались в единую неразрывную удавку.

— Так что же прикажете делать прямо сейчас, ваше сиятельство? — хриплым от благоговения голосом спросил стряпчий.

— Прикажи подать городскую карету с лакеями в парадных ливреях, — распорядился княжич, сбрасывая шлафрок и направляясь к гардеробной. — Нам нужен приличный особняк на Большой Морской под контору синдиката, дюжина толковых писарей из Сената и визит к господину обер-полицмейстеру. Пора дать столичной знати понять: дом Ингрийских больше не берет в долг. Отныне дом Ингрийских назначает цену этому городу.

Глава 3

Коляска покачивалась на мягких рессорах, рассекая колесами стылую ноябрьскую жижу на Мойке.

Платон Савельич, примостившись на краешке переднего сиденья и поминутно придерживая здоровой рукой сафьяновый портфель, водил носом по исчерканным страницам долгового гроссбуха. Вид у стряпчего был такой, словно ему только что доверили ключи от порохового погреба при горящем фитиле: страшно до колик, но жадность берет свое.

— Ваше сиятельство, коли мы нацелились на Большую Морскую али Английскую набережную, так там за простой наем бельэтажа ломят до десяти тысяч серебром в год, — виновато кряхтел Платон, щурясь на собственные каракули. — Да еще хозяева вперед за два полугодия требуют, задаток на случай поломки зеркал да благонадежные поручительства от двух генералов. Ежели деньгами сорить, так на контору синдиката у нас и половины выигрыша не останется.

Захар, лениво вытянувший ноги в начищенных сапогах и рассматривавший проплывавшие за запотевшим стеклом чугунные решетки мостов, лишь пренебрежительно хмыкнул:

— Савельич, ты за тридцать лет в приказных избах так и не уразумел главного закона природы: деньги существуют исключительно для того, чтобы их тратили глупцы. Человек с воображением покупает за звонкую монету только хлеб у уличного торговца, да и то лишь потому, что спорить с торговцем из-за трех копеек унизительно для чести. Все остальное в подлунном мире берется даром, если правильно надавить на больное место владельца. Ищи в своей черной книге самого набожного казнокрада из тех, чьи расписки мы отобрали у немца.

Стряпчий торопливо слюнявил палец, листая засаленные страницы с гербовыми марками.

— Есть такой, ваше сиятельство! Действительный статский советник Порфирий Аввакумович Щепочкин, вице-председатель столичного Опекунского совета. Человек тишайший, в соборах на коленях пол усердно лбом бьет, а сам за прошлый год проиграл в Английском клубе сорок тысяч казенных сиротских денег. Чтобы дыру в ведомостях закрыть, взял у нашего Штольца пятьдесят тысяч под залог чужого имущества, да и застрял. Вексель просрочен на два месяца.

— Какого имущества? — княжич повернул голову, и в его темных глазах вспыхнул знакомый хищный блеск.

— Дворца покойного графа Скавронского, прямо возле Синего моста! — радостно зашептал Платон, тыча в строчку чернильным ногтем. — Граф преставился без прямых наследников, родня в Париже судится, а имение Высочайшим указом отдано под опеку совета до окончания тяжбы. Дом пустует, сад заколочен, а Щепочкин там полновластный хозяин. Мало того, злые языки бают, будто Порфирий Аввакумович оттуда потихоньку итальянский мрамор да бронзу вывозит, дабы проценты по займам платить.

— Поворачивай к Синему мосту, — скомандовал Захар кучеру в слуховое оконце. — Пора навестить сиротского благодетеля.

Особняк графа Скавронского производил впечатление задремавшего вельможи екатерининских времен.

Шестиколонный портик из розового гранита гордо нависал над набережной, чугунные львы на въездных воротах держали в зубах массивные цепи, а за застекленной галереей первого этажа угадывались сводчатые анфилады бальных залов. Однако на парадном крыльце лежал неметеный снег, а в служебном флигеле во дворе сиротливо дымила кривая труба.

Именно в этом флигеле, среди груды конторских бумаг и наполовину упакованных ящиков с графским серебром, Захар и застал господина Щепочкина.

Действительный статский советник, рыхлый господин с одутловатым лицом цвета сырого теста и бакенбардами фасона «подушка», как раз собственноручно заворачивал в рогожу серебряный супник с княжескими вензелями. Рядом с ним переминался с ноги на ногу еврей-оценщик в длиннополом лапсердаке.

Появление визитеров обошлось без стука: тяжелая дубовая дверь распахнулась с таким свистом, что сквозняк мгновенно погасил две сальные свечи на столе, а супник с глухим звоном вывалился из рук сановника прямо на ворох пакли.

— Что за безобразие! — взвизгнул Щепочкин, заслоняя спиной ящик и лихорадочно запахивая вицмундир с лентой через плечо. — Швейцар! Кто впустил? Я на казенной службе, милостивые государи! Прием просителей только по четвергам в департаменте!

Захар плавно перешагнул порог, небрежно сбросил бобровую шубу прямо на руки застывшему оценщику и подошел к столу. Оценщик, взглянув в лицо молодого человека, побелел, тихо ойкнул и бочком, не выпуская барской шубы, выскользнул в темный коридор, словно растворился в сыром воздухе.

— Не суетитесь, Порфирий Аввакумович, посуда никуда от вас не убежит, — произнес Захар, усаживаясь в единственное