Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

кожаное кресло и опершись подбородком на трость. — Хотя воровать столовое серебро у малолетних сирот под предлогом инвентаризации — это, признаться, моветон даже для чиновника четвертого класса. В наше время в Сибирь ссылали и за меньшую прыть.

Щепочкин побагровел, надувая толстые щеки:

— Да как вы смеете, мальчишка! Вы знаете, с кем говорите? Я тайный советник почти что, у меня связи в Святейшем Синоде! В кандалы велю засадить!

— Платон, ознакомь господина попечителя с балансом его святости, — лениво бросил княжич.

Стряпчий с поклоном выложил на край стола гербовый лист с круглой печатью ростовщика Штольца, прижав его черным железным пресс-папье.

— Вексель на пятьдесят тысяч рублей, ваше превосходительство, — сладким, похоронным голосом пропел Платон Савельич. — Переуступлен со всеми правами князю Захару Натановичу Ингрийскому. Срок вышел вчерась в шесть вечера. Протест уже составлен, опись имущества готова, а через полчаса фельдъегерь доставит копию лично господину обер-прокурору Сената. Заодно приложим реестрик тех тридцати пудов антикварной бронзы, что вы на прошлой неделе сбыли перекупщикам на Апраксином дворе.

Статский советник замер. Краска с его лица сбежала с такой скоростью, будто из него выпустили всю кровь; колени чиновника мелко задрожали, он судорожно схватился за край конторки, опрокинув чернильницу.

— П-погодите… — прохрипел Щепочкин, глядя на страшную бумагу расширенными глазами. — Княжич Захар… но ведь Штольц клялся, что подождет до Рождества! Я же ему тверские пустоши обещал в залог! Это недоразумение, сударь! Ежели дойдет до Сената… меня же по этапу… в рудники!

— Непременно в рудники, — ласково подтвердил Захар, наклоняясь вперед.

В полумраке комнаты его зрачки сузились, на долю секунды вспыхнув горячим медно-красным огнем, а по полу пополз едва уловимый запах серы и раскаленного базальта. Воздух вокруг чиновника сделался душным, тяжелым, сдавившим горло железным обручем.

— Вы лишитесь чинов, дворянства, поместий, а ваши дочери пойдут по миру с сумой. И поверьте, Порфирий Аввакумович, тамошний климат совершенно не подходит для вашей одышки. Но я человек сердобольный. Я готов выкупить вашу душу у закона.

Щепочкин плюхнулся на колени прямо в разлившуюся лужицу чернил, забыв про вицмундир и орденские звезды:

— Благодетель! Чего хотите? Денег нет, ей-богу нет, все до копейки в карты спустил! Все отдам, жизнью обязан буду!

— Денег ваших мне не надобно, от них нафталином разит, — Захар брезгливо скривил губы. — Мне нужен этот особняк. Целиком. С сегодняшнего дня и на девяносто девять лет. Мы оформим договор безвозмездной аренды под размещение канцелярии Первого Имперского Страхового Синдиката. Как вклад Опекунского совета в дело государственной важности. Вы подпишете охранную грамоту, заверенную вашей печатью, которая запретит любой полиции и кредиторам совать нос за эти ворота.

— Но… опека… ревизоры министерства юстиции… — заикнулся было сановник.

— А для ревизоров мы укажем, что особняк взят под военные нужды Департамента магии, — Захар легко щелкнул пальцами, и гербовая бумага на столе покрылась легким налетом синеватого инея, складываясь в аккуратные строчки готового контракта. — Кто посмеет проверять боевые чары дома Ингрийских? Кроме того, любезный, вы передадите мне графский выезд. Ту шестерку вороных битюгов с каретой работы венских мастеров, что стоят в каретном сарае. И свой личный погреб с шампанским, который вы перевезли сюда на прошлой неделе, спасая от собственных кредиторов.

Щепочкин судорожно глотал воздух, понимая, что его раздевают догола, без единого выстрела и без единой копейки отступных. Но перед мысленным взором уже маячили сибирские кандалы и позорный столб на Сенатской площади.

— Перо… где перо… — забормотал статский советник, шаря трясущимися пальцами по столу. — Все подпишу, ваше сиятельство. Все до единой строчечки! Только вексель… Христа ради, сожгите проклятый вексель!

— Сначала дело, Порфирий, потом милость, — усмехнулся Захар.

Через час княжич стоял посреди огромного круглого вестибюля главного дома, опершись на перила парадной лестницы из белого каррарского мрамора.

Перед ним полукругом выстроилась вся оставшаяся графская челядь — три десятка человек, согнанных стряпчим со всех закоулков усадьбы. Впереди стоял дворецкий, седой как лунь эльзасец Карл Маврикиевич, сорок лет державший дом Скавронских в железной узде; за ним жались испуганные горничные в крахмальных чепцах, два угрюмых повара в засаленных фартуках, лакеи в потрепанных ливреях и дюжина конюхов с кучерами.

Люди не получали жалованья восемь месяцев. В их глазах читалась тупая, безнадежная злоба рабов, готовых разграбить последние остатки господского добра перед неизбежным побегом.

Карл Маврикиевич сделал шаг вперед, чопорно, но с нескрываемой горечью поклонился:

— Имею честь доложить новому господину арендатору. Запасов угля в подвалах на три дня. Провизии в ледниках нет вовсе. Жалованье прислуге задерживается с весны. Если ваша светлость не изволит выдать задаток, к завтрашнему утру на кухне некому будет растопить плиту, а лакеи снимут шторы с окон в счет покрытия долгов.

В толпе слуг послышался глухой, одобрительный ропот.

Платон Савельич испуганно дернул Захара за рукав:

— Ваше сиятельство, тут без пары тысяч наличными не обойтись. Разбегутся ведь канальи, перед светом ославят!

Захар даже не шелохнулся. Он медленно обвел взглядом строй мятежной прислуги, и под этим взором ропот мгновенно стих. В воздухе холла отчетливо похолодало; хрустальные подвески на колоссальной люстре под потолком жалобно звякнули, хотя все окна были наглухо заперты.

Княжич неторопливо спустился на три ступени вниз. В каждом его движении сквозила такая царственная, снисходительная уверенность, перед которой вековая крестьянская спесь рассыпалась в прах.

— Деньги? — негромко, но отчетливо произнес Захар, и его бархатный голос раскатился под лепными сводами, заставляя людей невольно втягивать головы в плечи. — Вы требуете жалких бумажек у того, кто держит за горло половину Сената? Вы служили старому выжившему из ума графу, который держал вас на сухарях и квасе, и привыкли скулить, как побитые псы у крыльца. Но теперь этот дом принадлежит мне.

Он поднял руку и раскрыл ладонь.

Прямо из воздуха, соткавшись из плотного золотистого марева иллюзорного созидания, на его перчатку посыпался звонкий, тяжелый дождь новеньких золотых империалов. Монеты падали с мелодичным перезвоном, ударялись о мраморные ступени и катились к ногам остолбеневших слуг, сверкая чистейшим, безукоризненным чеканом монетного двора.

Толпа ахнула. Конюхи инстинктивно упали на колени, глядя на россыпь богатства, но никто не посмел протянуть руку: от золота исходила такая явная, пульсирующая волна магической мощи, что пальцы покалывало даже на расстоянии сажени.

— Это лишь пыль с моих сапог, — бросил Захар, холодно глядя на старого дворецкого. — Тот, кто служит мне честно, будет есть на серебре и одеваться в сукно, которому позавидуют офицеры свиты. Тот, кто вздумает украсть хоть гвоздь или отлынивать от работы, сгорит заживо прямо в этой прихожей, и пепел его я развею над Невой. Карл Маврикиевич!

— Я…