Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

затяжку. «Здесь, – думал он, – все дороги ведут в Рим. Говардс пошел на убийство сенатора – он так боится, что кто-нибудь узнает, в чем вся соль. Но… но тогда смысл ему так меня торопить с получением бессмертия? Это не имеет смысла, раз он все стремится так сохранить в секрете. Но почему? Почему? Что, черт дери, происходит?»

– Что происходит, Джек? – спросила Сара. – Ты вот-вот покраснеешь… и твой поцелуй был так же приятен, как тарелка сырой печени, брошенная в лицо.

– Я не знаю, детка («Не могу же я сказать ей, что Говардс – хренов убийца… я ее только перепугаю зазря»). – Что-то в воздухе витает… нехорошее.

– Может быть, ты злишься на себя за то, что вел себя как овца сегодня вечером, хотя на самом деле тебе снова хотелось вцепиться в горло Говардсу волчьей хваткой? – спросила она поддевающим, но в то же время обнадеживающим тоном.

– И это тоже, – проворчал Баррон. – Но не по твоим мини-большевистским мотивам. Разорвать Бенни на куски получилось бы неплохо для телевидения – рейтинги аудитории и одобрения на прошлой неделе были лучшими за последние три года, удержаться на такой высоте сложно. А вот эта сегодняшняя мура… сама пойми, после отменной игры в высшей лиге дворовый футбол уже не кажется таким интересным. Спустится с уровня последних выпусков до такого…

– Ты уверен, что это реальная причина? – спросила Сара, и Джек понял, к чему она тут клонит. И он уже было хотел заметить ей, что не нуждается в проповедях, как вдруг…

Как вдруг зазвонил видеофон.

Баррон медленно поднялся. Хреновое предчувствие подсказывало ему, что это был Люк – с еще большей чушью, еще большим количеством вопросов в духе «почему же ты бросил наше гордо реющее знамя», и так далее, и тому подобное. Наконец он протянул к аппарату руку – принимая вызов и чувствуя странный прилив адреналина, когда уже знакомое черно-белое изображение Бенедикта Говардса уставилось на него с экрана безумно сверкающими глазами.

– Прекрати, Баррон. Перестань, я тебя предупреждаю! – сказал Говардс пронзительным и угрожающим голосом.

– Прекратить? («Прекратить что?» – чуть не брякнул Джек, но вовремя сообразил, что чем-то перепугал Бенни; лучше выяснить, чем именно, притворившись всезнайкой. Бенни-то видит в нем именно что человека знающего, и если выболтать ему все как есть – одному Богу известно, к появлению каких козырей на руках гада это приведет.) – Ты о чем, друг? Насколько я знаю, прекращать мне совершенно нечего, – последнюю фразу Джек вывел с широкой насмешливой улыбкой.

– Хватит придуриваться, – отрезал Говардс. – Довольно шуточек. Теперь ты работаешь на меня, не забывай. Когда я говорю «подпрыгни», ты, мать твою, подпрыгиваешь, иначе…

– Иначе что, Бенни? – чеканя каждое слово, спросил Баррон, зная, что в игре Говардса он – на одном уровне с оппонентом, и «иначе» из уст Бенни может означать что-то весьма определенное; с другой стороны, ко всей этой сцене у «Жука» не выходило отнестись сколько-нибудь серьезно. – Как думаешь, что ты можешь сделать? У меня ведь тоже подписанная тобой бумажка есть, ты сам заметил. На моей стороне – Грин и Моррис, готовые по первому зову прийти на помощь, если не будешь вести себя со мной хорошо. У меня есть мое шоу… и юридически бесплатное бессмертие в любой момент жизни. Ты не можешь позволить себе подать на меня в суд за нарушение контракта, и мы оба это знаем. Пришло время тебе вбить себе в голову, что ты – не хозяин Джека Баррона… иначе будешь несчастен, Говардс, – по-настоящему несчастен.

И Джек Баррон видел, как Бенедикт Говардс (пятьсот миллиардов долларов власти над жизнью, бессмертный убийца сенатора) изо всех сил пытался сохранить самообладание, изобразив тошнотворную гримасу – почти улыбку, но очень уж вымученную, говноедскую.

– Послушай, Баррон. Я знаю, мы не любим друг друга. И знаешь почему? Потому что мы слишком похожи, вот почему. Мы сильны, и никто из нас не уступает никому в своей области. Мы оба хотим всего, и оба хотим этого на наших условиях… другого попросту не дано. Ну, мы не можем оба быть номером один, так-то оно так – но это то, за что мы оба боремся. И это глупо, Баррон, упрямо и глупо. В конечном итоге мы всегда оказываемся на одной стороне баррикад, верно? Тут я имею в виду по-настоящему далекую перспективу – перспективу на миллион лет, где нам обоим есть что терять. И я хочу, чтобы ты наконец прозрел. Лети в Колорадо со своей женой, чтобы я мог сделать тебя бессмертным. Тогда ты с каждым вздохом почувствуешь, как много нам обоим грозит потерять. Я же сделаю тебя другим человеком, Баррон – больше, чем просто человеком, и лучше тебе послушать того единственного больше-чем-человека, кто знает все из первых рук! Бессмертный Жук Джек Баррон поймет, что он на одной стороне с бессмертным Бенедиктом Говардсом – мы против них, вечная жизнь против сужающегося черного круга, и, поверь мне, только это для нас и имеет значение, а все остальное не стоит ни гроша.

«Он действительно серьезен, – понял Джек Баррон, – и, возможно, он прав. Но по какой-то причине он знает, что “номер один” во всем этом всегда будет только один… и бедолага Тед Хеннеринг умер, когда узнал, в чем секрет говардсовского бессмертия. Узнал об этом и встал перед выбором: либо стать приспешником Бенни, а может быть, даже президентом, либо рискнуть своей жизнью. И такой дешевый неудачник, как Хеннеринг, выбрал второе – и Бенни убил его. Теперь на вакантную должность он хочет заполучить именно меня. Он считает, что, сделав меня бессмертным, каким-то образом приколотит меня к месту…»

– Я пока на этапе раздумий, – признался Джек, – и покамест не очень-то тебе доверяю. – Почувствовав прилив адреналина, запах опасности, он затянулся сигаретой с «травкой», с радостью возвращаясь в великую игру, в поддавки с жизнью и смертью. – И мне кое-что известно, Говардс… кое-что интересное («Я не скажу тебе, что именно. Попотей немного из-за этого – с тебя не убудет»).

Он видел, как страх и гнев боролись в глазах Говардса; он знал, что попал в самую точку; он повернулся и увидел, как глаза Сары горят фанатичным огнем Беркли, впитывая каждый его жест; он понял, что наслаждается этим выражением «мой мужчина – герой» в ее глазах; он уловил то тепло, которое Сара посылала ему с чердака Беркли, с улиц Калифорнии; его цыпочка полностью на его стороне, и Джек чувствовал себя на десять лет моложе, чем на последнем провальном шоу, полным