Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

– Предупреждаю тебя, Баррон, – сказал Говардс, и его глаза теперь были холодны, как у крокодила. – Вернешь этого черного идиота Франклина в эфир еще раз, и все будет для тебя кончено… кончено по-настоящему. Бенедикт Говардс привык играть всеми мячами – и постарается сохранить их все.

«Франклин? Пьяный негр? Это – то, что тебя беспокоит? Абсурд. Какое отношение этот несчастный старик имеет к тебе?»

– Не тебе учить меня, как вести мое шоу, – сказал Баррон. – Может быть, я сделаю еще один эпизод о Франклине или небольшую часть эпизода – все в зависимости от следующего зрительского рейтинга («ежели у меня хватит смелости посмотреть его после фиаско на этой неделе»).

– Говорю тебе в последний раз: не смей снова выпускать Франклина в эфир! – вскричал Говардс.

«Ну и ну, – подумал Джек. – Возможно, я поторопился с выводами об этом ниггере. Возможно, Фонд имеет какое-то отношение к чокнутой старой калоше Генри Франклину. Вот только какого рода отношения могут быть у этих двоих?»

Баррон коварно усмехнулся.

– Знаешь, чем больше ты говоришь мне не делать этого, тем больше я думаю, что это будет замечательное шоу. Ты, я, Франклин и сто миллионов зрителей. Тебе бы хотелось этого, Бенни? («Эй, какого черта я делаю?» – подумал он, чувствуя, что в этот раз заступает на действительно скользкий лед.)

– Не заходи так далеко, – пригрозил Говардс. – Зажмешь меня в углу – и, кем бы ты там ни был, тебя скормят рыбам. Будь ты хоть…

– Будь я хоть сенатор Соединенных Штатов? – азартно предположил Джек. – Будь я сам Тед Хеннеринг?

Даже на бесцветном экране видеофона он увидел, как Говардс побледнел. Золотая жила! Каково это – играть в кошки-мышки с убийцей? Один неверный шаг – и пропасть! Джек разломил «Акапулько Голдс» пальцами надвое. Итак, что дальше?..

– Ты… – Говардс запнулся. – Я предупреждаю тебя в последний раз, Баррон, отстань от Франклина, иначе никто никогда больше тебя ни о чем не предупредит.

Джек почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло. «Никто не смеет угрожать мне вот так, – холодно подумал он, – и думать, что это сойдет ему с рук. Думаешь, я никогда не плевал смерти в глаза, а, Бенни? Жаль, что тебя не было на той стачке в Меридиане: целая толпа с налитыми кровью глазами, Люк, Сара, я и пара дюжин товарищей – против тысячи федеральных солдат, готовых стрелять на поражение; и я выступил против них, потому что знаю секрет, которого не знаешь ты: убийство – это орудие трусов, и все убийцы, кроме уж совсем повернутых маньяков, лишающих жизни без повода, в глубине души знают это. Да, вашей гнилой породе просто нужно дать понять – правду не утаишь! Никогда не следует убегать от дикого животного – вот что я где-то прочитал. Может, я и приспособленец, да и человек культуры из меня никакущий, – но все-таки Джек Баррон смотрел в лицо смерти и не посмел отвернуться в самый опасный момент!»

– Можешь оставить свои глупые угрозы, – сказал он, чувствуя, как слова током горячей лавы извергаются из уст. – Можешь написать их на разбитых бутылках из-под кока-колы и засунуть себе в задницу! Пригрози мне – и забудешь о всех трепыханиях насчет бессмертия; все, о чем будешь думать, – «вот бы мне вообще не рождаться». Знаешь, что я сделаю, Бенни, – я полечу в Миссисипи и основательно так поговорю с мистером Генри Франклином… и, кто знает, когда я закончу – может быть, я отыграю с ним две передачи, или десять, или всю сотню – и ты ни хрена с этим не поделаешь! Ты мне надоел, Говардс! Мне надоело слушать, как ты играешь важного парня, потому что ты не так крут, как тебе кажется. Ты – мокрица, и при любом трудном раскладе ныкаешься там, где потемнее да повлажнее, вот и все. Ты – трус, каких я ем на завтрак пачками, и даже если ты проживешь миллион лет – весь этот ужасно долгий срок ты будешь мочиться в штаны от страха сдохнуть. Ты надоел мне, Бенни, – и, что хуже, ты меня основательно так разжучил. А ты пока еще даже не почувствовал, что бывает, когда всерьез разжучить Жука Джека Баррона.

– Да я тебя…

– Ай, иди, пугай своими гримасами грудничков! – крикнул Джек. – Может, с ними тебе получше удастся управиться, потому что меня ты не пугаешь, Говардс. И мне надоело до одури созерцать твою мерзопакостную рожу! – припечатав этим, Джек разорвал вызов.

А через мгновение он задумался, в какие дебри затащил его длинный язык… и почему.

– На этот раз ты был серьезен? – спросила Сара с глазами большими, как тарелки.

– Серьезнее некуда, – огрызнулся он, пораженный тем, что его гнев продолжал расти, а не остывать. – Я устал слушать, как этот ублюдок угрожает мне и обращается со мной как с гребаным «принеси-подай»! Кем, черт возьми, он себя возомнил? Срать я хотел на его еще ничем не доказанное бессмертие и на его миллиарды – пусть не указывает мне, как вести дела, как жить жизнь, как ссать в бутылку и далее по списку! Может, мне не стоит тебе этого говорить, но ты тоже в этом замешана и имеешь право знать, с чем я играю. Я уверен, что Говардс убил Теда Хеннеринга, потому что наш добряк-сенатор пытался его прищучить на чем-то очень мерзком. Подумай, с кем мы ведем игру – и насколько это безопасно. Все еще уверена, что я – лучшая из возможных партий? Есть ведь идеологически заряженные ребята, ни разу не прогнувшиеся убежденные революционеры, чья жизнь всяко спокойней будет, чем моя!

– Ты боишься его? – тихо спросила Сара.

Кто знает? Баррон задумался. Сейчас он был слишком взволнован, чтобы хоть чего-то бояться. Он почувствовал, как кровь поет у него в ушах старый боевой гимн Джека и Сары времен Беркли – и, превеликий Боже, это было великолепное ощущение, сущая эйфория.

– Нет, я его не боюсь. Конечно, он обладает огромной властью, но Бенни – всего лишь трус, разве что при больших деньгах. Трус, да и только! А с трусами у меня разговор один. Конечно, может, мне следует его бояться… но будь я проклят, если пойду у такого фуфла на поводу!

– Тогда и я его не боюсь, – сказала Сара с очаровательной девичьей ухмылкой и обняла Джека. Он принялся целовать ее – влажно и долго, взасос,