Скала и ручей - Татьяна Николаева

— Ну, кажется, вот и все. Никто не посмеет удержать вас, — он слабо улыбнулся и широко зевнул, смущенно прикрывшись рукавом. Ринат поднял его, подхватив под локоть, и так, придерживая под руку, помог добраться до дома.

Все-таки возраст и опыт давали о себе знать: ритуал принятия был не очень трудным, наверняка старый шаман справился бы с ним проще простого, а мальчишке пришлось непросто. Он провалился в сон, едва голова коснулась подушки на старенькой деревянной постели; Ринат сам стянул с него сапоги и рубашку, а Тамара подошла с одеялом, но вдруг замерла у порога, осветив спящего мальчика свечой в плошке:

— Посмотри, у него все тело в синяках, — тихо ахнула она, прикрыв рот ладонью. — Звери, а не люди! Он же совсем ребенок!

— Ты как-то ухаживала за Митей, — взглянул на нее охотник снизу вверх. — У тебя получалось снимать его боль.

— Да, но в городе были лекарства, капельницы…

— Тома, он не в городе вырос. Для него тайга — лучший доктор, только сам он, наверное, не справляется. Или забывает о себе. Его вылечит речная вода, ягодные отвары, травы.

— Я не умею, — с сомнением опустила взгляд Тамара. — Если быть честным, это привычнее тебе.

Среди множества коробочек и ящиков Ринат отыскал свежесобранные ягоды и листья и, оставив Тамару приготовить отвар из зверобоя, брусники, желтого воска и тысячелистника, вышел на улицу. Ночь была необыкновенно тихой. Звезды высыпали на небо так часто и крупно, будто художник тряхнул над черным шелком серебряной кистью. Они плавали, покачиваясь, в реке, на страшной глубине, и казалось — у реки нет дна, и там, внизу, такое же небо.

Суеверно стараясь не задевать звезд, Ринат зачерпнул целый ковш холодной воды. Из дома уже сладко и терпко пахло ягодами и сушеными травами. Такая Тамара, с распущенными волосами, повязанными пестрым платком, колдующая у тихо тлеющего очага, была ему совсем не знакома, но нравилась куда больше и веселой беззаботной студентки-старшекурсницы, и подавленной рутиной и тяжелыми заботами уставшей женщины. Отблески маленького огня бросали таинственные тени на ее лицо и руки.

— Кажется, что-то получилось, — когда в котелке что-то закипело, она ловким движением сняла его с огня, подсунув палку под ручку, и поставила между двух плоских ледяных глыб. — Пусть немного остынет.

Суэр спал на спине, раскинувшись звездочкой и сбросив на пол тонкое лоскутное одеяло. Ринат присел на край постели. Во сне мальчишка выглядел совершенно безмятежным, только крохотная вертикальная складка на лбу выдавала все его тревожные сны. Осторожно протянув руку, Ринат пригладил его растрепанные вихры, почти такие же черные и длинные, как у него — Суэр не проснулся, так устал после ритуала, что даже не пошевелился. И тогда, не боясь разбудить, чистой тряпицей, смоченной в целебном настое и холодной воде, Ринат бережно протер все видимые глазу синяки и ссадины, на несколько самых больших наложил аккуратные легкие повязки. Мальчик улыбнулся сквозь сон, словно отозвался на такие знакомые, ласковые прикосновения тайги и речной воды.

Охотник долго еще не мог уйти. В груди вдруг сделалось горячо и больно. И пусть Суэр говорил накануне, что он не может никого жалеть и не должен испытывать эту привязанность к незнакомым людям, он не только не мог ничего с собой поделать, но и не хотел, чтобы это странное чувство, болезненное, но такое приятное, уходило. Из чужих разговоров он знал, что именно умение сочувствовать оставляет человека человеком. Только люди способны заботиться друг о друге, любить, оберегать. Не инстинктивно, как мать-волчица охраняет своих детей, а по своему желанию, по зову сердца. Потому что есть более глубокое чувство, присущее только человеку, и имя ему — любовь к ближнему.

Ринат долго еще сидел у постели мальчика-шамана, пока Тамара не заглянула и не позвала его. Он задернул холщовую занавеску и сел на узкий топчан у очага, вытянул ноги.

— Я понимаю, тебе этого не хватало, — мягко улыбнулась Тамара. — Но сейчас выспаться и отдохнуть тебе нужнее.

Ринат послушно прилег, укрывшись своей же штормовкой, и Тамара юркнула ему под руку — греться. Он обнял ее, уже по привычке, притянул к своей груди и зарылся носом в мягкие шоколадные локоны. Она пристроилась головой там, где сердце, прикоснулась ладонью. Чем ближе к осени и к самым высоким вершинам, тем дольше и холоднее становились ночи, и выпадала крупная роса, и по утрам под ногами хрустел иней. В маленькое окно избы шамана сквозь сдвинутую ветром занавеску заглядывал острый снежный пик Генерала.

Тамара быстро уснула, прижавшись к охотнику, а он долго лежал без сна и задумчиво изучал трещинки на бревенчатом потолке. Вдали от людей, от дурных, опасных камней ему было очень хорошо и спокойно. Привычный зов и манящее чувство, требующее бросить все и заняться новыми шурфами прямо здесь и сейчас, конечно, преследовало его на местах крупных, хороших месторождений, но он давно научился не отвлекаться от собственной цели и собирал камни только тогда, когда на это было время.

В ту ночь его впервые посетила мысль — что, если остаться здесь, в Салхитай-Газар, даже если он найдет горное сердце и вернет чувства всем, кто их потерял, и себе в том числе? В городе он был чужаком, изгоем, а здесь — давно и прочно стал своим. Здесь были друзья — семья ювелира Марджани, старик Даши-Батар, теперь и юный шаман, который открыл им Небесные ворота. Тамара тоже смогла приехать в горы, несмотря на то, что так не любила их, и тоже казалась здесь своей — из головы не выходил ее танец во время ритуала, и то, как ее манили реки и озера, и даже то, как быстро ее приняли и полюбили пхади. Чужаку не открывают дорогу к сердцу, а она давно перестала быть чужой. Так, может быть, они сумеют начать заново, но по-другому?

Страница 6

Долина Улай-Су. 3200

Я лежал, вытянувшись на твердой широкой лавке, и не шевелился, чтобы не разбудить тебя. Мы оба уже забыли, что может быть так хорошо: напряжение, непростая дорога, постоянные страхи и догадки утомили нас обоих до предела, а здесь, в маленьком таежном доме, надежно скрытом от чужих глаз и отделенном от внешнего мира большой и мощной рекой, мы оба ощущали себя под защитой.

Привычка писать тебе раз в неделю давно сбилась, но я все равно пишу. Рано или поздно ты найдешь эту тетрадь и, может быть, увидишь между строк все то, что я не смог