Скала и ручей - Татьяна Николаева

Огромный айдас с иссиня-черной шерстью и белым воротничком между мощных передних лап, судя по всему — молодой и сильный, подошел к дому. Склонив рогатую голову, обнюхал крыльцо, вылакал молоко, смирно помахивая хвостом.

Милана вцепилась в плечо юного шамана и с силой тряхнула:

— Твои штучки? А что еще ты умеешь?

Ринат шагнул к ним и, жестко сбросив руку охотницы, мягко приобнял мальчика за плечи.

— Сделаешь ему больно — пожалеешь, — спокойно сказал он, глядя ей прямо в глаза. Милана смутилась прямого и сурового взгляда, отвернулась.

— Напугал, — проворчала она, однако мальчика оставила в покое и больше не подходила, только изредка опасливо поглядывая в его сторону. А Ринат шел с ним рядом, так и держа руку на узких худеньких плечах, и думал про себя — на что еще способен сын шамана, если жуткие таежные твари слушаются его, как ласковые котята?

— Он ручной, — прошептал Суэр, доверительно взглянув снизу вверх. — Мы с папой нашли его совсем малышом, выкормили и отпустили в лес, а он все равно приходит.

— Это ты ему молоко оставил? — улыбнулся Ринат.

— Вообще-то нет. Но если он выпил — это тоже хорошо, потому что теперь меня не будет, и охранять дом придется ему, — ответил Суэр наполовину шуткой, наполовину правдой. — Ты их не боишься? — вдруг спросил он, помолчав немного.

Ринат пожал плечами. Впервые он убил айдаса, когда тот набросился на его лагерь три года назад: изорвал палатку в клочья, съел все, что нашел, и напал на него самого. Но потом оказалось, что зверь был уже ранен чьим-то не особенно метким выстрелом, из-за этого агрессивен, и, сколько бы Ринату не приходилось с ними сталкиваться позже, он замечал, что айдасы глупы и доверчивы, как младенцы, и если их не дразнить и не мешать их жизни в глубине леса, куда обычно люди не забираются, то с ними спокойно можно существовать — они такие же дети тайги, как и все те, кто в ней живет, и страшный, неприятный облик — совсем не повод считать чудовищем. Однако люди боялись всего, что было им неизвестно, не меньше, чем того, что выглядело необычно, даже не пытаясь понять эту часть чужого мира.

— Нет, — ответил Ринат, немного подумав. — Это же обычные медведи, только рогатые. И тайга — их дом, это мы сюда пришли без разрешения и начали хозяйничать. Конечно, им не понравится такое соседство. Охотники полагают, что его шкура и рог — прекрасные трофеи, но мало кому удавалось…

— А ты знаешь, почему охотники так называются? — мальчишка вдруг взглянул на него серьезно и пристально. Ринат непонимающе нахмурился.

— Охота за камнями, которые сами тянут их к себе…

— Охота за наживой, — возразил Суэр. — Охотниками принято называть тех, кто добывает камни, но не все ищут аметисты, кому-то нужно золото, другим — алмазы, третьим — пушной зверь, рыба, кедр. Охотиться можно за чем угодно. И дело не в том, что дар растет, развивается и убивает чувства. Ты сам убиваешь их в себе. Когда бросаешь родных и близких, когда меняешь чувства и эмоции на деньги, когда продаешь красоту природы. Чем больше ты ходишь в тайгу один, тем меньше тебе нужны другие люди. Ты просто отвыкаешь от них, а остаешься один — и не чувствуешь ни радости, ни боли за кого-то, ни сочувствия, ни стыда. Проходит время, и ты привыкаешь быть черствым, сухим, каменным. А обратно не вернешь. Они все охотники, кроме этого… рыжего. У них мертвые глаза.

Ринат сжал виски двумя пальцами и даже ненароком споткнулся на торчащем корне. Эта мысль, простая и поразительная, никогда не приходила ему в голову. Однако до встречи с молодым ювелиром Доржи он вообще не предполагал, что можно отказаться от дара, заставить себя спрыгнуть с горящего поезда, пусть будет больно, страшно, зато потом придет облегчение и покой. А что, если он сохранил в себе остатки чувств только потому, что никогда не переставал любить Тамару? Даже когда они расстались в городе, даже когда он перестал отвечать на ее письма, он никогда ее не забывал и не пытался найти ей замену даже в тайге. Любовь ко всей природе не могла вытеснить из сердца безумную, бесконечную любовь к одному человеку. Он разговаривал с ней в тонкой потрепанной тетрадке, которую всегда бережно носил с собой, не раз порывался отправить эти письма, но всегда удерживал себя: что, если ей это уже не нужно? Но никогда не поздно, пока ты жив.

— Думаю, что да, — улыбнулся Суэр, когда Ринат проговорил это вслух. — Тебя тоже соблазнила тайга, потому что тогда тебе нужны были деньги. А сейчас тебе нужно кое-что другое, то, что она не может тебе дать. Поэтому дар никогда не захватит тебя целиком. Потому что ты не видишь в нем всей своей жизни. У тебя есть еще другая.

— Значит, мне не нужно горное сердце, — заметил Ринат, задав вопрос без ответа.

— Дело не в камне, — маленький шаман взглянул на него совершенно серьезно. — А в том, какой путь ты проделаешь, пока доберешься до него. что поймешь для себя и что преодолеешь. Камень не живой, и он не вернет тебе тебя самого. Ты можешь это сделать только сам.

— Тогда почему люди верят в легенду? Почему Милана и все они готовы убивать за него?

— Потому что каждый хочет иметь собственную сказку, на которую можно опереться, когда не останется больше ничего. Они верят, что огромный и чистый аметист сделает их богаче. Но даже если им удастся его продать, они все равно не будут настолько богаты, как ты и твоя жена.

Суэр умолк, и тихая, довольная улыбка скользнула по его тонким губам. Ринат обернулся, взглянул в сторону Миланы, посмотрел на остальных, что шли вокруг них троих неплотным кругом. Юный шаман заметил в точности: равнодушие на лицах, пустые, полные хладнокровного презрения взгляды. Тяжелый ботинок Валерия наступил на яркую, сочную бруснику, и алый сок кровью брызнул на камни. Ветка хлестнула Милану по щеке, и девушка, не задумываясь, сломала ее и отшвырнула прочь. Никакой камень не поможет, если ты не захочешь измениться сам.

Глава 28

Между небом и землей

Ущелье Имгарлак, 4200

Солнце изо всех сил било по ледникам. Колючий, пронизывающий ветер с силой хлестал в лицо, и иногда приходилось покачиваться, чтобы устоять на ногах против него. Тяжелый рюкзак так и норовил опрокинуть и утащить в пропасть, но, к счастью, на серпантинной дороге вдоль