Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

он начал осторожно выспрашивать у тех, кто поближе к государю. И один из доверенных, имени которого он мне не открыл, старый знакомец Головина, проговорился: что у самого императора будто бы была особая запись напротив фамилии «Егоров», где значилось, что вы, Алексей Петрович, ещё до воцарения Александра отзывались о нём как о неспособном правителе, что называли его неопытным и слабым, подверженным дурным влияниям, и что в случае крайней необходимости не стали бы защищать ни его, ни его семью, а напротив, готовы были его взять под арест.

Сергей говорил почти шёпотом. В кабинете воцарилось такое безмолвие, что слышно было лишь, как в изразцовой печи потрескивают прогорающие дрова да гудит за окнами ветер.

— И государь, — продолжал Гусев, — молодой, неуверенный, после смерти отца и без того мучимый угрызениями совести, похоже, поверил. Он не стал проверять, когда такие слова говорились и при каких обстоятельствах. Как видно, ему оказалось достаточно самого факта, что какой-то опальный генерал заранее отказал ему и его семье в поддержке и осудил его. Ну а Пален… — Гусев произнёс это имя глухо, с ненавистью. — Пален, который как раз в то время хлопотал перед государем, утверждая себя в роли первого советника и оттесняя других, по словам доверенного лица графа Головина, как раз и был тем, кто принёс ему эти слова. Это он донёс до Александра, что сам слышал от вас эти суждения, когда приезжал в Егорьевское с инспекцией, и что якобы вы отказались быть готовым защитить наследника. Нет, он не подтверждал чужие слухи — он сам их создал и сам их подал как собственное свидетельство. Государю оставалось лишь поверить человеку, который стоял так близко у трона и казался ему верным слугой. Потом-то, по прошествии нескольких месяцев, он отстранил от себя и самого Палена, но его слова не просто запали в душу — судя по всему, они породили там глухую обиду и страх. Александр теперь сам повсюду видит скрытый заговор и до смерти опасается повторения того, что официально называется всюду как «апоплексический удар». Ему, молодому и неуверенному, в гвардии ненадёжный генерал сейчас не нужен. Зачем ему держать при себе человека, на чью шпагу и даже полк в час нужды нельзя будет опереться?

— Алексей, ты что молчишь?! — вскинулся Кулгунин. — Неужто и правда всё так было? Не может быть! А я ведь его несколько раз расспрашивал, — повернулся он к Гусеву. — Ну ведь явно не для подсчёта ружей сюда закатывал Пален. Так он ведь ничего не рассказывает. Алексей?!

— Ну что ты от меня хочешь услышать? — произнёс тот глухо. — Присяги я не нарушил, в заговор никакой не вступал и руки мои чистые, не в крови. А про разговор ничего не могу сказать, потому что слово дал…

— Палену?! — воскликнул разгорячённо Кулгунин. — Да какое там вообще слово может быть перед этим прохиндеем?! Ведь оправдаться же можно перед государем!

— Моё слово — слово чести, — негромко, но веско сказал Егоров. — Нельзя быть честным наполовину — здесь держать слово, а перед подлецом его нарушать, потому что он подлец. Пусть государь верит наветам, если ему так спокойнее. Оправдывающийся всегда выглядит виновным. Шпагу я отдам, если потребуют. Но честью своей торговать не стану, даже ради возвращения в полк.

— Э-эх, упрямая голова… — Кулгунин, вздохнув, пожал плечами. — Ну вот как его убедить, Сергей?

— Никак, Олег, — развёл руками Гусев. — А то ты нашего командира не знаешь. Одно сейчас скажу — все те, кто был причастен к так называемому «апоплексическому удару» Павла Петровича, уже удалены от престола подальше. Верю, что пройдёт время, и всё с Алексеем тоже разрешится. Нам лишь нужно обождать — найдутся люди, кто за него похлопочет в Петербурге. Да и хорошие генералы армии нужны. Я же говорил, сколько новых полков сейчас набирают.

— Да, кстати, по новым полкам, — насторожился Кулгунин. — Ты же сам только что говорил нам про доброжелательный нейтралитет и что Россия участвовать в войнах на чьей-либо стороне не желает. Зачем же тогда столько рекрутов брить да новые знамена полковые кроить?

Гусев негромко хмыкнул и, встав, подошёл к окну.

— Желать-то государь не желает войн, всё верно, — произнёс он, вглядываясь в окутывающие двор сумерки. — Манифест о мире и невмешательстве в Петербурге только ленивый не обсуждал. Всё так, торговлю с англичанами возобновили, с Бонапартом в Париже мирный трактат подписали… На словах у нас тишь да благодать. Только вот дураков ведь в верху нет. Все видят, что Наполеон подмял под себя уже всю Италию и теперь заглядывается на германские земли. Этот корсиканец не остановится, пока не проглотит всю Европу. А ведь об этом ещё сам Суворов предупреждал, да не дали Александру Васильевичу свободы.

Он подошёл к стене и постучал по стволу закреплённого на ней старинного прусского штуцера.

— Живой, курилка, сколько лет ты с ним пробегал?

— Я лет двадцать, — усмехнулся Алексей, — и батюшке он тоже послужил.

— Да-а, порабо-отал, — трогая многочисленные сколы и заусенцы, уважительно протянул Гусев. — Помню этот штуцер, и как Курт его пару раз капитально ладил… О чём мы сейчас, о новых полках? Так вот, господа, в гвардии говорят, что доброжелательный нейтралитет хорош лишь тогда, когда у тебя за спиной штыков в достатке. Стоит только показать свою слабость — и уже завтра этот нейтралитет всенепременнейше выйдет боком. Граф Кочубей из Негласного комитета — вот так прямо и говорит: Россия должна быть сильной не для того, чтобы нападать, а чтобы её слово в Европе имело вес и охлаждало горячие головы. Мы держим паузу, Олег. Копим силы, перевооружаем полки, учим рекрутов. Но долго этот мир не продержится. Год, два, самое большее три — и Франция снова полезет в драку. И вот тогда государю понадобятся не паркетные шаркуны, а такие генералы, как наш многоуважаемый друг. Да и не одной Европой империя живет нынче. Вы на южные рубежи поглядите. Какое великое дело у нас на Кавказе свершилось!

— Это ты про Грузию? — Кулгунин нахмурился, подавшись вперед.

— Про неё, родимую. — Гусев, ещё раз погладив ствол штуцера, отошёл от стены. — Прошлым сентябрем государь окончательно утвердил манифест о принятии Грузинского царства в вечное подданство Российской империи. Спасли христиан от неминуемой гибели, защитили от персидских погромов! Чуть-чуть ведь оставалось, уже и повеление от шаха вышло всех христиан или под корень вырезать, или во внутренние провинции Персии с Кавказа переселить. Покойный царь Георгий пред смертью сам умолял взять его народ под наше крыло. Теперь там введена твердая русская власть, древняя