Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

Олег задумался., как он постукивает пальцами по столу. — Есть один человечек. Вопила. Мужик серьезный, лет тридцать. У него свои каналы через портовую администрацию. Курс кусачий — один к 4. Есть такие деньги?

Тысяча. Годовой бюджет средней семьи. Цена подержанного «запорожца». — Найду, — сказал я, чувствуя, как в кармане лежит тяжелая пачка моей «тысячи».

— Как на него выйти?

— Вопила — парень осторожный. Он сейчас на «Поляне» крутится, возле «Интуриста». И учти: если что пойдет не так, я тебя не знаю. Вопила не любит лишних вопросов.

— Ты вообще не при делах будешь, — успокоил я его. — Просто покажи его мне и всё.

— Ну, пошли...

Я сидел на холодном гранитном выступе парапета возле краеведческого музея.

Ветер с Амура, пронизывающий и сырой, задувал в лицо, напоминая, что апрель на Дальнем Востоке — это лишь красивое название в календаре, а не тепло. Река внизу была серой, тяжёлой, без блеска. Где-то посередине шёл буксир — медленно, упрямо, оставляя за собой длинный след белой пены. Чайки кружились над ним и кричали так, будто их кто-то обидел.

Гостиница «Интурист» выходила фасадом прямо на берег — серый бетонный колосс, выглядящий в этом городе чужеродно. В ней жили иностранцы, дипломаты, редкие торговые партнёры из соцлагеря. Советским гражданам вход — только по делу, и дело это всегда должно быть объяснено на вахте, в с отметкой в журнале.

У подножия гостиницы раскинулась знаменитая «Поляна».

Это было место силы, местный Вавилон.

Официально — ничего особенного. Пятачок бетонных плит у «Интуриста», стоянка «Икарусов» с экскурсионными группами, несколько скамеек, флагштоки с вяло обвисшими флагами — советский, рядом красный с серпом, и ещё пара дружественных. Всё чинно, всё советски правильно. Туристы выгружаются из автобусов, идут в гостиницу, потом обратно. Гид с указкой что-то рассказывает про Амур и про достижения Дальнего Востока.

Но если смотреть правильно — видишь другое.

Вон тот мужик у автобуса в серых штанах-бананах — не турист. Туристы так не стоят: спиной к стене, лицом к улице, глаза гуляют по людям, не по достопримечательностям. Носок ботинка чуть стучит по асфальту — нервная привычка человека, который ждёт. Рядом с ним — два парня в кроссовках «Адидас» (настоящих, не «три полоски на рынке за двенадцать рублей»). Один что-то крутит в руках — пластинка в плёнке, видимо «Pink Floyd» или «Deep Purple». Второй смотрит в сторону, будто скучает, но на самом деле считает всех, кто подходит к первому. Считает и оценивает: свой, чужой, мусор, лох, может быть клиент.

Девицы у флагштока. Три штуки, возраст неопределённый — от восемнадцати до двадцати пяти, ярко накрашенные, начёсы такие, что головы кажутся отдельными планетами. Одна в куртке на молнии с меховой оторочкой, вторая — в болонье с переливом. Третья курит длинную тонкую сигарету «More» — коричневую, с золотым ободком. Такие в Союзе не продают.

Девицы работали не только по прямому назначению. У них всегда была информация: кто из иностранных приехал, что привёз, сколько хочет получить рублями, есть ли у него «джинса», кассеты, жвачка или, если повезёт, электроника. Они работали как фильтр — собирали данные на ходу, передавали выше. За это получали свой процент.Наверное.

Чуть подальше — стайка пацанов лет по шестнадцать-восемнадцать. Эти занимались самым нижним звеном пирамиды: перепродавали мелочёвку. Жвачка Wrigley's — рубль за пластинку (в магазине её нет вообще). Японская зажигалка Часы «Сейко», если повезёт найти — от полтинника, и то по знакомству. Если совсем удача — японский калькулятор, размером с пачку сигарет, но это уже редкость, и за такой можно три месяца жить припеваючи.

Был ещё уровень выше — те, кто работал напрямую с моряками и интуристами. Их не видно с первого взгляда. Они не тусовались на виду. Появлялись, делали дело, уходили. Свои встречи назначали в пивбарах, в подъездах, в поездах между Хабаровском и Владивостоком.

И совсем наверху — валютчики.

Их было двое-трое на всей Поляне. Узнавались не по одежде — одеты были как все, ничего лишнего, чтобы не привлекать внимания. Узнавались по тому, как держались. Чуть в стороне. Спокойно. Никакой суеты. Ничего лишнего в руках. Просто стояли — и ждали, когда к ним подойдут сами.Эти были камикадзе

В той, прошлой жизни, я обходил такие места десятой дорогой.

Нормальному человеку на «Поляне» делать было нечего: либо загремишь по 88-й за одну зелёную бумажку — восемь лет, без вариантов, — либо просто по морде получишь, легко и без предупреждения. Те, кто сюда ходил, либо уже плотно сидели в системе, либо были настолько молоды и глупы, что не понимали, во что лезут.

Я не был ни тем, ни другим. Но сейчас выбора не было.

Я продрог до костей — пальцы в карманах куртки одеревенели, ноги в кроссовках чувствовались как чужие. Спрыгнул с парапета, потоптался секунду, чтобы вернуть кровь в ступни, и направился к Вопиле.

Олег описал его точно: лет тридцать, аляска, кроссовки дорогие — итальянские, белые с синей полосой, такие в Хабаровске были у двух-трёх человек на весь город. Лицо казалось смутно знакомым — что-то всплывало из будущего, какая-то лысая упитанная физиономия, постаревшая лет на пятнадцать-двадцать. Я никак не мог сообразить, откуда. Может, мелькал в новостях. Может, в каком-то деле, про которое я читал. Память упрямо подсказывала: видел, видел, но имени и контекста не давала.

Вопилой его звали потому, что много базарил. Олег говорил, что в деле он надёжный, но болтливый — мог рассказать про сделку на следующий день в пивбаре трём случайным знакомым. Старшие валютчики его терпели, но в свой круг не пускали — слишком разговорчив. Но валюта у него была, как никто не знал.

Противоречивый человек. Ценный канал плюс ненадёжная голова. Именно поэтому держат на расстоянии. И именно поэтому Олег направил меня к нему, а не к более авторитетным — тем меньше повода связываться со школьником.

Я подошёл и остановился в полутора шагах.

— Привет — сказал я негромко. — Закурить нет?

— Не курю, — буркнул он.

Я только что видел, как он затягивался. Окурок ещё дымился у его ноги.

— Ладно. Тогда продай баксы. На тебя указали.

Я сказал это ровно, без торопливости. Он не повернул головы — смотрел куда-то сквозь меня, на воду, на буксир, на чаек. Куда угодно, только не на меня.

— Мальчик, иди мороженое ешь. Или в