Фантастика 2026-138 - Анастасия Макарова

они обладали и у Храма Пустоты, и при битве за Зарем. Девлин и Аврен, напротив, настраивали все слои населения Конофера против готовящихся повинностей, предостерегали их, что голод и бедность вот-вот лягут на их плечи, потому как сотни тысяч рабов – это всё те же голодные рты, которые станут их объедать, а горы золота, которые были украдены, станут не их новыми домами и чарующими красотой отстроенными городами, а свеженьким замком или загородным поместьем для двух зарвавшихся царьков.

Тогда же были сказаны роковые слова, пролетевшие безудержным гимном над головами гигантской толпы – королева жива, её самые близкие и доверенные люди живы и жаждут отмщения, а могущественное Королевское Сообщество Орденоносцев почти полным составом прибыло на Третий и найдёт и воспользуется любой возможностью, чтобы о злодеяниях Конферии узнали на других материках.

Эта речь была переломной. Пока неравнодушные горожане вместе с предводителями этого восстания громили город, армия Графов целой тучей подошла к городу и в одно мгновение прорвала сопротивление. Безумный вихрь из клинков и щитов навис над стенами, после чего ревущим потоком пронёсся по каждой улочке, сшибая всё на своём пути. Эрмеций, Кормак и Девлин оказались отрезаны от остальных союзников и приняли неравный бой. Церцель и Аврен, которые и желали о том, чтобы Версов предали огню, в мгновение ока оказались связаны по рукам и ногам, пока солдаты во всю отрывались на восставших, убивая многих на месте. Их двоих тащили по главной улице Версова, избивая и поливая бранью, в глазах Церцеля горел всепоглощающий огонь гнева и ярости, который быстро тух, стоило ему только всмотреться в отрезанные головы, отряды стрелков, что без суда пускали пули в приставленных к стене горожан, в горы трупов, которые пропитывали каменные дороги красной кровавой рекой.

Аврена казнила на его глазах. Двое из пяти зачинщиков беспорядков уже харкали кровью на гранитные лестницы Дома Графов, когда один из стражников в графском мундире выхватил тяжёлую стальную дубинку и стал избивать ею "главного предателя всего материка". Вдоволь поколотив Аврена, он убрал дубинку в портупею, затем поднял истекающего кровью мужчину за волосы. Из Дома Графов, отворив покорёженные золочёные двери, вышел один из многочисленных советников, который что-то шепнул стражнику на ухо. В ответ он премерзко ухмыльнулся, после чего грозно зашипел Аврену прямо в лицо, брызжа слюной во все стороны:

– Стало быть, твоя жизнь не стоит даже ломанного гроша. Первые Графы высоко ценят твоё предательство, и оставляют выбор касательно твоей казни на усмотрение стражи. Какая досада, правда?

Плюнув Аврену в лицо, стражник приказал поднять Церцелю голову, чтобы он лично наблюдал за тем, как их стремления и надежды умирают. С силой швырнув мужчину на лестницу, стражник зарокотал от послышавшегося хруста костей, после чего, посмотрев в заплывшие глаза Церцеля, раздавил Аврену голову, с силой припечатав её латным сапогом.

– Твоя жизнь кажется им ценнее, скотина. Бросьте его в темницу подальше от всей этой резни. С выходцами Пятого будут разбираться сами Первые Графы. Выполнять!

– Ты... Захлебнёшься кровью, урод... – из последних сил цедил слова Церцель. – Все вы... Один за одним...

– О, да? И кто же станет бичом божьим? Ха! – засмеялся стражник и отвесил Церцелю кулаком по морде, после чего он отключился.

Спустя несколько дней, проведённых в клетке где-то в катакомбах на севере Версова, Церцель сдался. Холодная и сырая тюрьма, в которую не попадал ни единый луч солнца, сломала его внутренний стержень пополам. Несколько сломанных костей, ужасные раны на теле, оставшиеся после многочасовых истязаний и пыток с целью узнать, говорили ли восставшие правду о королеве и Сообществе, полная изоляция и одиночество, голод и прожигающее чувство вины за всё, что произошло с тысячами людей. Он хотел исчезнуть, провалиться наконец в эту яму, что разверзлась под его клеткой, окончить свои страдания и впредь больше никогда не слышать слов "война", "восстание" и "смерть". Даже если случится чудо, даже если капля воды, упавшая с холодных каменных сталактитов над его головой, спасёт его жизнь – он с превеликим удовольствием даст этой капле воды упасть на железный пол и даже самолично разотрёт её, дабы она быстрее высохла. Солёные слёзы, что градом катились по его лицу ежечасно, уже не успевали сохнуть на его лице – ужасная, всеобъемлющая скорбь навалилась на его плечи, душила его горло, сжимала сердце в тисках и церковным колоколом разрывала мысли, не давала ему возможности подумать о чем-либо другом. Брошенный всеми, потерявший надежду, он попытался наложить на себя руки, но мозг отказывался давать ему возможность покончить с собственными страданиями, запретил телу сдавливать горло дольше положенного...

Ещё неделя нескончаемых мучений и пыток оставила от Церцеля только оболочку. Тонкую ткань и материю, населявшие некогда сильного и отчаянного человека, боровшегося за свой народ и свободу, которые было отняты по велению клинка, всосала в себя холодная и сырая чернь версовских подземелий. Ещё бы час, полчаса, минута – и он бы выдал все тайны и секреты, которые хранил под десятью замками собственной памяти, но чудо всё же произошло.

Возня, которая доносилась словно со всех сторон, плавно нарастала, переходила в ругань, крики "Тревога!". Несколько солдат с факелами пронеслись мимо клетки пленника, лязгая мечами. Вот уже стали слышны болезненные вскрики, звуки ожесточённого боя, заставившие искалеченное тело метаться из стороны в сторону, громко бряцая цепями о стальные прутья решёток, тяжёлые вздохи и громкие кличи острыми кольями притесняли его к углу, звон мечей по каменному полу придавливал его к полу, и когда к его клетке подобрались коптящие факела, он не выдержал и закричал что есть мочи:

– Я СКАЖУ ВАМ ВСЁ! ТОЛЬКО ОСТАВЬТЕ МНЕ ЖИЗНЬ, НЕ НУЖНО СМЕРТИ! Я СКАЖУ ВСЁ!

Свет факела скользнул по изувеченному телу, иссечённому сотней шрамов и ран, прошёл по остекленевшим от ужаса глазам, зацепился за грязную неровную щетину, бывшую некогда густой бородой, и спрятался в шапке из взлохмаченных засаленных волос. Эрмеций, державший факел в руках, от крайнего изумления и страха даже не смог вымолвить и слова. Лишь когда он и его сподвижники отперли клетку и помогли непомнящему себя от пережитого ужаса и боли Церцелю встать на твёрдую землю за городскими воротами – только тогда он пришёл в себя и тихо произнёс:

– За эти злодеяния не только Версов будет гореть, мой друг. Все они сгорят.

– ... все сгорят... Версов будет гореть... – шептал старик во сне. – Аврен, держись... Аврен, НЕТ!

От громкого крика притаившиеся