Графиня де Монферан - Полина Ром

целебное снадобье. Перед сном графиню де Монферан навестили встревоженные хозяева, пожелавшие лично убедится, что месье Ланглуа поит её микстурой, а гостья устроена со всей возможной роскошью и всем довольна. Но никто из присутствующих у ложа Николь так и не узнал, что как только за ними закрылась дверь, «больная» резко села на кровати и приказала:

— Вылей остатки этой дряни в камин, Сюзанна. Такой микстурой можно и здорового на тот свет отправить, не то, что больного! А во флакон набери простой воды, цвет через тёмное стекло все равно не видно.

Весь следующий день бедная графиня лежала в лучшей комнате особняка — в полумраке и с задёрнутыми шторами, объясняя это тем, что ужасная мигрень становится ещё сильнее от света и шума. Слуги и хозяева ходили на цыпочках.

Месье Ланглуа, повидавший за свою долгую карьеру достаточное количество истеричных богатых дамочек, относится к её капризам спокойно, но в комнате старался не задерживаться, хотя и навещал страждущую каждые пару часов. На встревоженные вопросы хозяев дома спокойно отвечал, что лекарство больная принимает вовремя, склянка с декоктом пустеет не по дням, а по часам и вскоре даме непременно станет лучше.

— Это всего лишь лёгкий истерический припадок, дорогая баронесса де Котье. Натуры нежные и чувствительные, к коим, несомненно, относится госпожа графиня, часто испытывают такие проблемы, — важно вещал месье Ланглуа за ужином, не забывая отдавать должное прекрасным блюдам и восхитительному красному вержскому вину.

Господин лекарь остался ещё на одну ночь в особняке и на следующее утро, ещё до завтрака, вновь навестил захворавшую графиню, с большим облегчением увидев дамочку полностью здоровой. Месье Ланглуа даже слегка раздулся от важности, выслушивая похвалы своим талантам и от бывшей больной, и от баронессы Колье.

— Пустяки, ваше сиятельство, право — пустяки! Это мой долг — помогать страждущим!

* * *

Никто из жителей особняка не обратил внимание на то, что капрал Туссен, расставив охрану, днём покинул дом и вернулся только несколько часов спустя. А уж о том, что из ларца графини де Монферан исчезло дорогое кольцо с рубином, и вовсе никто не узнал.

Зато на присоединившуюся к путешественникам телегу с грузом, новым возчиком и его глухонемым сыном обратили внимание все. Капрал недовольно пояснил, что это его, значится, личный груз и добавлен он к кортежу с милостивого соизволения госпожи графини де Монферан.

Глава 60

За последующие три дня путешествия, останавливаясь на обязательный дневной перерыв, чтоб дать отдохнуть лошадям и благородная графиня вместе со служанкой могли размяться и оправиться, все охранники привыкли к ненавязчивому присутствию Джоя, того самого глухонемого.

Парень он был молодой, любопытный, но охотно кидался на помощь и солдатам, и возчикам. Говорить, правда, не мог — мычал, развоя руками, но мычал часто и охотно улыбаясь, потому никто на него и не злился. Отец его, здоровяк Жиль, мрачноватый, чернобородый и необщительный, гораздо больше походил на немого: на все расспросы о грузе в телеге буркал что-то настолько непонятное и нелюбезное, что через день от него и вовсе отстали все любопытные.

За сыном он следил строго и если видел, что парень задерживается возле какой-нибудь группы отдыхающих солдат — звал его к себе недовольным басом:

— Джой, подь сюды, подмогни…

Но отцом этот молчаливый здоровяк оказался любящим и заботливым. Когда на третий день к вечеру Джой приболел, папаша сам отправился к капралу Туссену и попросил изволения чуток сдвинуть груз в телеге, «чтобы малыш полежал малость».

Вечером Жиль, заботливо поддерживая сына за плечи, отвёл его на сеновал, где сегодня устраивались на ночлег возчики. Утром, закутав парня в собственный плащ, вынес его на руках и снова устроил в телеге. Благо, что глухонемой парнишка росточку был среднего, да и телом не шибко крепок.

Кортеж неторопливо приближался к одному из тех мест, в которых капрал Туссен ожидал нападения…

* * *

Дом, в котором остановились сегодня, принадлежал не богатой вдове, которая, тем не менее, с удовольствием приняла на постой графиню де Монферан. Вдовствующая баронесса де Велье, страшно переживала, когда гостья, с неохотой поковыряв ужин сообщила, что плохо себя чувствует и предпочтёт пораньше лечь спать.

Утром графине не стало лучше, но оставаться ещё на несколько дней она не пожелала и взволнованный месье Шерпиньер, боящийся задержаться под кров гостеприимной, но весьма скромно живущей баронессы, с облегчением увидел, как Сюзанна выводит закутанную в плащ графиню и заботливо усаживает в карету, забираясь следом за ней.

Буквально через минуту Жиль вынес и уложил в телегу замотанного в плащ Джоя, и кортеж тронулся…

Около полудня камеристка покинула карет графини и почти на ходу взобралась в экипаж, где ехал господин секретарь.

— Уснула госпожа. Так я уж ушла, чтобы не мешать ей.

— Может быть, стоило остаться, вдруг графине что-то понадобится? — тревожно спросил месье Шерпиньер.

— Так госпожа сама мне велела уходить, как же я её ослушаюсь?!

* * *

И графиня, и капрал нервничали напрасно — самый пустой участок дороги, где с одной стороны был старый лес, а с другой, буквально метров через десять начиналось обширное болото, кортеж проехал совершенно спокойно.

Следующие дни дорога шла мимо полей и часто расположенных деревенек, поэтому ехали без особой боязни. Правда, графиня продолжала болеть и мёрзнуть, а Жиль всё так же возился с сыном, вечерами жалуясь остальным возчикам:

— День ото дня парень слабше… Мне бы до столицы довезтить его, а там к сестре на постой. Она у меня знатная травница, и племяша-то всенепременно поднимет на ноги…

* * *

До Парижеля оставалось шесть дней пути, когда капрал Туссен сказал Николь:

— Скорее всего завтра днём, госпожа графиня. Потому как дальше дорога на старый тракт выходит, и сливается с торговым путём. Дальше, значит, вдоль дороги не то, что лесов, даже рощ путёвых не будет — повырубили всё. И народу там шастает множество, и обозы торговые, и сами по себе кто путешествует — все, значит, катить будут. Суета, не хуже чем Парижеле. Так что — готовьтесь.

И Николь, и Сюзанне было очень страшно. От тревоги обе женщины практически не могли спать. Большую часть ночи они тихонько переговаривались, в десятый раз обсуждая одно и то же, и только под утро сон сморил их.

Тут ещё сказалось и то, что в дороге они были уже больше двух недель и обе оказались изрядно вымотаны и тряской, и бесконечными ночлегами в чужих домах, и постоянно присутствующим чувством опасности.

Утром