Дело чести - Андрей Владимирович Булычев

нестерпимого, ровного жара, исходившего от раскалённого металла. За долгие годы службы он привык видеть артиллерию совсем иначе: на маневрах под Петербургом, в обозах на грязных дорогах Польши или на позициях у Дуная, когда бронзовые стволы, почерневшие от копоти, тяжело и натужно откатывались назад после каждого выстрела. Он знал пушку как солдат — по весу и по калибру, по тому, как глубоко режут колеса лафета осеннюю раскисшую глину или как далеко бьёт её картечь. Но здесь, в полумраке литейного цеха, генерал впервые в жизни созерцал самое таинственное: то, как это оружие рождается на свет. Оттого и всматривался он в работу мастеров с тем жадным, сосредоточенным вниманием, какое бывает лишь у человека, решившего завести в собственном имении новое, большое и важное дело. Главный оружейник поместья Бочаров Степан, застыв у края настила, так же не отрывал взгляда от огненного потока. Чуть впереди него, прямо у зева огромной отражательной печи, орудовал длинным железным прави́лом недавно нанятый литейных дел мастер Лука Фомич Жердев — седой, кряжистый старик, которого лишь чудом удалось переманить с казённого брянского завода.

Из выпуска печи струился густой маслянистый дух. Расплавленная бронза — ослепительно-белая, прозрачная по краям — медленно, величавой струёй текла по каменному жёлобу и уходила вниз, в глубокую литейную опоку, врываясь в глиняную форму с утробным шипением.

Из тёмной глубины ямы багровым отсветом полыхнуло вверх, и отлетевшие в сторону редкие сизые искры заставили двух мастеровых разом отступить, прикрывая глаза толстыми валяными рукавицами.

— Выдержит ли форма, Степан Ильич? — спросил Бочарова Кулгунин, кивнув на глиняный монолит, который уже начал дымиться по краям.

— Обязана выстоять, Олег Николаевич, — не оборачиваясь, глухо отозвался тот. — Фомич её два дня назад со всем тщанием лично сушил, покуда последняя сырость не вышла. Ежели хоть капля подвальной влаги в форме затаилась — быть беде. Расплав вмиг вскипит, и литейную разнесёт вдребезги. А уж старик-то за этим строго глядит, у него уж на сырость ухо чуткое.

Наконец металл до краёв заполнил литейную форму. Жердев зыкнул на подручных, верхний жёлоб ходко оттащили в сторону, и огненный поток иссяк, лишь редкие тяжёлые капли стекали со скосов, застывая на лету тёмными окалинами. Подсобные, споро взявшись за лопаты, принялись засыпать яму сухим речным песком. Только теперь старый литейщик отложил в сторону своё правило. Тяжело дыша, он подошел ближе к господам, утирая засаленным рукавом потный лоб и пряча ухмылку в усы.

— Ну, с богом, ваше превосходительство, дело сделано. — Фомич степенно поклонился генералу. — Новообращённому стволу теперь предстоит остывать несколько дней, в самой глубине, без сквозняков и спешки.

— А сердечника внутри, стало быть, ныне и вовсе не ставишь? — спросил Егоров, приглядываясь к засыпаемой песком горловине отливки.

— Никаких сердечников, ваше превосходительство, от лукавого это, — качнул головой Жердев, и в голосе его проступила твёрдость знающего мастера. — Старый способ с песчаным стержнем только лишь медь переводит: внутри канала ведь вечно раковины да пузыри выходят, оттого и стволы на полигонных испытаниях рвутся. Мы же льём чушкой — глухим, сплошным наливом. Пущай сначала металла уйдёт больше, зато и бронза осядет плотно, без единого зазора. А канал мы потом с дула чистым сверлом выбираем, Степан Ильич станки добрые сработал — грех жаловаться. Под каждый ваш заказ, Алексей Петрович, своя форма надобна: для пушки длинноствольной — заготовка ладится тонкая, стройная. Для короткоствольной гаубицы… как уж вы её там прозвали — «ворчун»? Я про ту, что на манер французской, — там отливка гораздо короче выйдет, зато и потолще в казне. Ну а под переносные мортирки-гренадомёты, что вы для пехоты просили, и вовсе глухие приземистые трубы скоро лить станем. Их сверлить — особым сверлом; стволы-то сами по себе в длине малые, зато и крепость стенок знатная надобна, дабы силу пороха выдержать.

Алексей удовлетворённо кивнул. Три этих типа орудий — дальнобойная пушка на облегчённом разборном лафете для быстрого маневра и прямого боя, короткоствольная гаубица для разрывных гранат и навесного огня, и переносные пехотные мортирки — должны были составить основу его будущей высокоподвижной артиллерии. Эта первая егорьевская трёхфунтовка, судя по наливу, обещала выйти ничуть не хуже лучших образцов из Санкт-Петербургского арсенала. Только вот кроме перемещения на поле боя вручную полковыми артиллеристами, её по замыслу можно было и перевозить вьюками на конях и мулах, в том числе и в горах. Это же касалось и гаубицы. А вот мортирка-гренадомёт должна была вообще стать оружием стрелковых рот.

Через три дня серую, остывшую форму окончательно разбили. Алексей пришёл в литейную к самому шапочному разбору, когда отливку под началом Жердева как раз вытягивали на свет божий при помощи толстых пеньковых канатов и во́рота. На широких дубовых брусьях лежала серая от пригоревшей окалины заготовка — ещё не орудие, а лишь тяжёлая матовая болванка с неровными наплывами металла. Мастеровые чинно обстукивали её деревянными киянками, сбивая остатки спёкшейся глины. Кое-где на сером боку проступали тёмные, чуть маслянистые пятна — верный знак, что олово при остывании правильно вышло на поверхность.

— Весомая штука, — заметил Кулгунин, тронув носком сапога тупой торец казённой части. — Не тяжеловата будет для вьючной пушки?

— Для трёхфунтового калибра — в самый раз, — отозвался подошедший Бочаров, вытирая ветошью закопчённые пальцы. — Это она вчерне такова. Как только дуло рассверлим да обточим снаружи, скинет больше трети веса, хорошо полегчает.

Ствол на круглых сосновых катках бережно перекатили в соседнюю мастерскую — просторный, рубленный из толстых брёвен амбар, где в полумраке тянулись тяжёлые станины сверлильных станков. Здесь было прохладнее, тише, и пахло совсем по-иному — гарным маслом, сырым железом и свежей, влажной стружкой. Мощный водяной вал, приводимый в движение подливным водяным колесом, проходил сквозь наружную стену и крутил массивный чугунный маховик, от которого к механизмам с натужным гулом тянулись широкие кожаные ремни.

Болванку намертво закрепили в лапах станины, выровняли по шнуру и подвели к дульному срезу длинное стальное сверло с закалённым плоским наконечником. Водяной мастер у перелива махнул рукой:

— Запускай, ребята!

Заскрипели, натягиваясь, ремни, тяжело и ходко ухнул маховик, и сверло медленно, с пронзительным, глухим скрежетом вошло в тело заготовки. Из-под стального острия, куда непрерывной струйкой из подвесного чана лилась холодная вода, потянулась первая ровная лента — бронзовая, тёплая, с мягким золотистым отливом. Она сворачивалась крупными правильными спиралями и с тихим звоном падала в подставленную деревянную бадью.

— Вершка по два в час идти будем, не шибче! — зычно, силясь перекричать гул машины, пояснил Бочаров, придирчиво следя за ходом подачи. — Тут спешка погубит.