Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

чушь еще раз, во всеуслышание… Гражданские права, войны, шлюхи и нищета – вот где настоящие проблемы, и у нас здесь никогда не было таких проблем, в дорогих Соединенных Штатах Америки. Может быть, рабство, может быть, линчевания, может быть, беспорядки, может быть, небольшая местная революция, может быть, «я бы не хотел, чтобы моя сестра вышла замуж за чернокожего», может быть, «дети черной коровы», может быть, «отправить бы их всех назад в джунгли», но это все социальные проблемы, а расовых проблем у нас, в Стране Свободных, в Обители Мужества, конечно же, нет.

«Ну да, как же – «отправить их назад в джунгли», – насмешливо подумал Баррон. – Кто-то хочет отправить их обратно? Пройди через Фултон, чувак, пройди через Эверс – хрен с ним, с Гарлемом, там ты еще худо-бедно пройдешь, – и тогда ты перестанешь думать о том, чтобы отправить кого-то там назад в джунгли. Ты будешь слишком напуган мыслью о том, что это джунгли на всех парах спешат назад к тебе, по твою душеньку».

«Конечно, джунглям тоже есть что сказать в свою защиту, – подумал Баррон, глядя на оживленные и отчаянные лица, на движение, наполняющее улицы текучим и мрачным ритмом, на эйфорическое облегчение, написанное на лице наркомана, встретившего на углу проверенного дилера, на то, как расторопно торгуются высокий худощавый тип и вполне себе симпатичная низкорослая девчонка-мулатка, проститутка с умными, но утомленными глазами. – Когда ты ниггер в Стрип-Сити или в Виллидже, джунгли у тебя в крови – более реальные, чем господин президент, – и никто не в обиде, все чин чинарем. Но если ты белый старый пуританин и в тебе нет ни грамма джунглей; если ты никогда не гулял по Макдугал-Стрит в Нью-Йорке в пять утра, никогда не ходил от двери к двери в пуэрто-риканском Ист-Сайде и никогда не чувствовал истинный зной джунглей, никогда не видел черного Сатану, ждущего тебя снаружи, – тогда, дитя мое, когда услышишь вой тамтамов, доносящийся из джунглей племени Эверс-Гарлем-Ист-Виллидж, лучше намешай себе еще один “стингер”, нюхни от нервишек цитронеллы и вгони новую обойму в свой карабин, ибо туземцы нынче ночью беспокойны. Поэтому-то, Джек, ты и идешь именно этой тропой, чтобы встретиться с Франклином посреди этого упадка. Тебе не к лицу разыгрывать Великого Белого Вождя во дворце губернатора, попивая джин-тоник и довольно поглядывая на доверенных аскари, готовых в любой момент прикрыть тебя грудью. Нет, тебе не нравится играть Вождя – тебе больше по душе роль Тарзана, покорителя джунглей. Да, может статься, ты много на себя берешь. Может, придется раскрыть свои внутренние джунгли, чтобы показать, что ты свой, – купить наркотики у дилера на углу, подраться в баре, уклониться от чьей-нибудь заточки, замутить с проституткой. Ничего подобного Великие Вожди никогда не делают… ну разве что – раз в десять лет, или около того… и у них это, как правило, зовется войной».

В конце квартала Джек заприметил фасад бара с непрозрачными окнами. Зеленые ветви пальм были нарисованы на грязных стеклах – джунгли под луной из фольги, плывущей по маслянисто-черным намалеванным небесам. Тускло-зеленая неоновая вывеска с перебоями горела поверх этих окон: БАР «САЙГОН». Снаружи слонялось около двадцати хулиганов, слишком бедных или слишком пьяных, выдворенных взашей. Они бдели у входа почетным караулом. Абориген, мистер Генри Джордж Франклин, назначил встречу именно здесь, за этими дверями.

«Внутри может быть опасно, чувак», – сказал себе Баррон, чувствуя старые инстинкты, заставившие его сгорбиться в своей тонкой черной куртке и собрать вспышки неона в свои закаленные, напряженные орбиты глазниц. Предстояло сыграть на непростом поле. Здесь никаких «белых негритосов» не было – только самые настоящие, черные, как гуталин.

Он почувствовал экран напряжения, отделяющий его от группы чернокожих мужчин, занимавших вход, и решительно пошел вперед, не глядя ни направо, ни налево, чтобы не показаться бросающим вызов взглядам, которые, как он чувствовал, были сосредоточены на его шее и как бы спрашивали: эй, что ты здесь делаешь, сын беложопой матери? Затем, словно пузырь воздуха, поднимающийся на поверхность мутной тропической воды, Джек выбился вперед – и оказался внутри бара.

За лестницей в несколько ступенек простиралась огромная комната с облупившимися стенами (на потолке – длинные отметины там, где, в целях расширения пространства, были снесены перегородки; длительное время «Сайгон», подобно амебе, поглощал прилежащие жилые помещения). От входа и до самой середины зал был уставлен пальмами в кадках – в здешнем флуоресцентном освещении вся эта растительность бросала зеленовато-серую тень на иссиня-черные лица. В конце зала находилась длинная стойка из дешевого дерева, с черной пластиковой столешницей. Никаких тебе барных табуреток – только заиндевевшие пивные краны; за стойкой – ни бутылок, ни бокалов, одна только грубая, дикарская фреска в черных тонах. Воины-язычники, кружком рассевшиеся у племенного костра – такой был у фрески сюжет. Во всем помещении, что интересно, – ни одного зеркала.

Бар чем-то напомнил Джеку нью-йоркскую фондовую биржу. Море столов – но не более трех-четырех стульев за каждым. Людей, стоящих и слоняющихся вокруг, куда больше, чем сидящих. Черные биржевые маклеры с бутылками пива обрабатывали последние новости рынка: завоз наркотиков снизился на три четверти, количество шлюх увеличилось вдвое, уровень пьянства стабилен, отчаяние постоянно растет и вроде как даже дорожает.

Баррон остановился наверху лестницы, пытаясь найти Франклина, прежде чем войти в помещение, зная, что в его интересах поскорее доказать, что у него есть реальная причина находиться здесь. Мрачные взгляды черных завсегдатаев, этих людей – ран на теле общества, сосредотачивались потихоньку на нем – и оценивали. С какой целью этот белый прибыл? Сюда, в край черноты, на родину бабаек? Может, он – из тех торчков, что повредились в уме? Или любитель черных баб? Может, он вообще из этих самых… федеральный агент, в смысле? Да имеет ли этот бледный шлюхин сын вообще право называться мужчиной?.. А у него точно сифилиса нет?..

Баррон чувствовал, как нарастает напряжение; тысячи глаз точили ножи. «Мне нужно что-то предпринять, – осознавал он, – и немедленно».

– Эй, старый добрый Джек Баррон! – крикнул хриплый пьяный голос из-за двухместного столика в дальнем углу, где стойка плотно касалась стены. Баррон увидел Генри Джорджа Франклина, одного с бутылкой и двумя стаканами. Старик смотрел на него сквозь густой синий дым и неуверенно махал рукой. – Эй, старина Джек, сюда!

Баррон почувствовал поистине электрический трепет, когда понял: его имя проносилось сквозь толпу, как бегущая мышь. Никаких криков, никакого ропота, только внезапная серия слогов, постепенно заглушившая всякий шум в комнате, – призрачная волна, налагающая на уста