Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

печать. Группы чернокожих мужчин и женщин обращали лица к нему – и следили, как он ступает мимо; и вот уже все головы в баре повернуты в его сторону. Раздалась пара возгласов, и наступил короткий напряженный момент, когда никто не шевелился, который наступил так же быстро, как и прошел. И вдруг высокий, стройный негр с нью-йоркским лицом уличного прощелыги, стоявший прямо перед Джеком, одарил его радушной улыбкой брата-хиппи, вытащил из кармана пиджака черные солнцезащитные очки и надел их.

И мужчина рядом с ним сделал то же самое.

И еще какой-то тип по левую руку от него.

Это напоминало расходящиеся от брошенного в болото камня волны.

Концентрические круги.

Вскоре уже три четверти посетителей «Сайгона» скрыли глаза за черными очками. Эти непроницаемые, слепые линзы в обсидиановых пластиковых оправах обратились к нему, словно ожидая какого-то ответного знака… а момент все тянулся.

«Люк и здесь успел накормить всех пропагандой? – задумался Джек. – Этот парень, что первым надел очки, – его подставная утка? Люк и сюда отправил своих людей приглядывать за мной, или… или они это всерьез?..»

Баррон полез в карман (я специально оставил их там?) и достал солнцезащитные очки, доставшиеся ему от Грина. Поправил их на носу и спустился по ступенькам, ведущим в бар.

И вдруг снова начался гомон, пошли разговоры, и казалось, будто Джека никогда и не было – как будто он стал невидимым или, лучше сказать, черным, как и все. Самый лестный комплимент – но холодный и далекий, как вершина Эвереста. Люк не имел к этому никакого отношения – Джек был уверен в этом. Все было слишком хорошо исполнено, слишком просто, слишком круто, чтобы быть чем-то иным, кроме как спонтанной реакцией.

Жук Джек Баррон – белый негритос.

Он прошел через задымленную комнату, ловя то подмигивание, то улыбку, и сел за стол, где его ждал Франклин. Старик плеснул ему в стаканчик «Джека Дэниелса» из стоящей по правую руку от него откупоренной бутылки. В таком месте, как бар «Сайгон», подобный жест вполне мог сойти за роскошь. Баррон отпил виски, изучая взглядом изборожденное морщинами, опухшее лицо Франклина. Четырехдневная щетина готовилась превратиться в бороду; налитые кровью глаза отдавали печеночной желтизной, в полуоткрытом рту кое-как цеплялись за воспаленные десны гнилые зубы. Дыхание старика пахло брагой. Таким оно было – лицо, стоящее ста миллионов неудач по последнему зрительскому рейтингу, за стеклянной отгородкой из черных очков.

– Ты не обманул, когда сказал, что придешь, белый брат Джек, – пробухтел Франклин почти что обиженно. – Поверить не могу… большая белая телезвезда – и в таком местечке.

– Приходилось и в более паршивых заведениях бухать, – процедил Джек тоном, как бы упрекающим: «А ты думал, я не из народа?» – и одним махом опрокинул виски, ставя на своих словах окончательное подкрепляющее ударение.

Франклин задумчиво изучал его – глазами не менее мутными, чем очки, которые Баррон все еще носил. Затем он наконец нарушил молчание.

– Думаю, ты правду говоришь, – сказал он и подлил им обоим еще виски. – А хорошее пойло – этот «Джек Дэниелс». Никакой больше бормотухи старина Генри Джордж в рот не возьмет. Ну уж нет, сэр! Только самое лучшее пойло – как для меня, так и для моего белого знаменитого друга Джека. Да, старина Джек Баррон, мой нынешний капитал, боюсь, весь разлетится на покупку хорошего виски и плохих женщин… – Старик опрокинул еще стакан.

– Давай как раз потолкуем об этих деньгах, Генри, – сказал Джек, подметив странные враждебные взгляды, обращенные к их столу, – полные неприязни и направленные отнюдь не на Баррона-беложопого, а на Франклина-негритоса. – Человек, давший их тебе, полагаю, хоть как-то да назвался?

– Думаю, да, – пробормотал Франклин, наливая еще стакан. – Память у меня дырявая… да и какая разница, старина? Как я уже тебе сказал, это был роскошный белый мальчик на побегушках у богатого сумасшедшего, поэтому он бы не назвал своего настоящего имени, правда ж? Никто не представляется настоящим именем, когда покупает чужих детей. Ведь это незаконное дело…

– А тебе приходило в голову, Генри, что соглашаться на продажу дочери – точно такое же преступление, как и купить ее? – спросил Баррон с легкой язвинкой.

– Послушай, старина Джек, давай поговорим как мужчина с мужчиной, ладно? – сказал Франклин, погрозив большим пальцем перед носом Баррона. – Есть только два типа людей – может быть, у них много разных прозвищ, но факт остается фактом, есть только два типа людей: те, кому есть что терять, и те, кому терять совершенно нечего. Ты богатый белый мужик, способный сорить деньгами по желанию. Конечно, тебе есть что терять, поэтому ты и беспокоишься о том, что законно, а что не очень. Ты умный, весь белый свет – на твоей стороне, если только ты не отколешь какой-нибудь тупой фортель… такие дела. А бедный грязный негритос, располагающий только ветхой лачугой, несколькими акрами никчемной землицы, даже ему не принадлежащей, и семилетней дочуркой, требующей кормежки и ухода… бедному негритосу терять нечего. Так почему его должно волновать, что законно, а что нет? Закон действует против него со дня его рождения и до самой смерти, потому что он черный, бедный, еще и несколько раз сидел в тюрьме за мелкие кражи на фоне голодухи и драк по пьяной лавочке. Когда ты на мели, тебе приходится рисковать.

– И ты продал собственного ребенка, – подытожил Баррон, – как чертов работорговец. Не понимаю тебя, Генри… и не знаю, хочу ли понимать.

Франклин залпом выпил, налил еще, посмотрел стакан на просвет и сказал:

– Тебя повадились тут называть «белым негритосом», и я, если честно, смеюсь над этим. Ведь белых негритосов не существует. Это все так, красивые слова. Ничего подобного нет, друг. Поставь себя на место черного негритоса – и прикинь, каково это: не иметь вообще ничего в течение сорока трех лет жизни, тянуть лямку на картошке и маргарине и каждый месяц откладывать по чуть-чуть, чтобы в один прекрасный вечер надраться до чертиков и забыть, что ты – ничто, у тебя ничего нет и никогда не будет… твоя дочь съедает половину денег, что ты заработал, и она тоже всю жизнь будет несчастна… и вот к тебе приходит ни с того ни с сего сумасшедший белый парень и начинает с того, что дает тебе бутыль виски, отменного виски… а потом бросает на стол чемодан, полный стодолларовых купюр… ну и говорит, мол, – на, забирай, только взамен отдай мне… отдай… – Тут Франклин зашелся в рыданиях. Трясущимися руками он подлил еще «Дэниелса»,