Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

уравнены. Твой наемник провалил первый ход, и теперь моя очередь; остерегайся темных переулков – ибо я буду поджидать тебя за ближайшим углом и, как только выпадет возможность, приколочу тебя к стенке вот этими вот руками. То, что ты отчебучил в моем отношении, – непростительно… и уж кому-кому, а тебе-то я точно не прощу подобный фортель».

– Убить? Меня? Не имею ни малейшего понятия, офицер, – сказал он. – Насколько мне известно, у меня во всем мире вообще ни одного врага нет!..

Глава 15

«Вот что значит – современные технологии, – думал Джек, выезжая на арендованной машине на развязку автострады Эверса. Когда автомобиль набрал скорость, он взглянул на желтый бумажный конверт, покоившийся на сиденье рядом с ним. – Берем все школьные реестры и свидетельства о рождении за последние пятнадцать лет, пишем их данные на перфокарты и ждем, пока старый-добрый компьютер выдавит из своих электронных кишок контакты всех детей, по каким-то причинам уже давно прогуливающих уроки. Получится стопка карточек – их скармливаем компьютеру еще раз, чтобы теперь он мог сравнить их с данными из свидетельств о смерти и эмиграции, попутно учтя казусы перерегистрации, за означенные пятнадцать лет. И вот у нас уже сформирована база данных приблизительно на две тысячи детей – не посещающих школу, но живых и проживающих в штате Миссисипи не менее месяца. Стоит только сопоставить все это с базами данных больниц и психушек, сделать скидку на случаи побега и отмести всех, кто находится не в радиусе восьмидесяти километров вокруг Эверса… и остаются всего четыре карточки, четверо чернокожих детей от семи до десяти лет, от родителей весьма скромного социального статуса».

Четверо пропавших детей.

Четыре посещения четырех ветхих деревянных лачуг. Четыре совершенно новых тачки в негритянских трущобах, от «Бьюика» до гребаного «Роллс-Ройса». Четыре абсолютно безумные отговорки: еще один «социологический эксперимент», «не ваше, мать его, дело», «мой мальчик укатил на полгода к родственникам» и «моего сына усыновил король черного государства в Африке (и плевать, что его нет ни на одной карте), и он теперь не абы кто, а наследник короля» (наивность на грани идиотизма).

Четыре чемодана, полных денег, чье происхождение не вышло отследить, оставленных четырьмя разными хорошо одетыми белыми людьми.

«Не приходится сомневаться, – думал Баррон, выруливая в левый ряд, – что у того, кто проворачивает эту схему, денег куры не клюют. Он очень богат и очень умен. Пять выходов “в народ” – пять успешных сделок. Продающая сторона выбрана тщательно – чтобы никто не подкопался, чтобы власти не обратили внимания на инциденты. Это означает, что кто-то имеет доступ к довольно мощному частному компьютеру, кто-то может позволить себе эксперта, знающего систему хранения документов Государственного архива Миссисипи, или даже подкупить кого-то, занимающего довольно высокое положение в этой системе. По пятьсот тысяч долларов за ребенка, плюс стоимость компьютера, плюс подкуп пятерых посредников, не говоря уже о веере взяток за доступ к государственным архивам… более миллиона долларов – только за то, чтобы заполучить пятерых детей. Кто, черт возьми, стал бы проворачивать такую схему, кроме сумасшедшего богатого ублюдка Говардса?

Но почему Говардс убил Хеннеринга? Обнаружил ли последний что-нибудь, связанное с этими детьми? Миллионы долларов и компрометирующие убийства лишь для того, чтобы хладнокровно сцапать пять детишек… Нет, дело явно не в аберрациях отцовского инстинкта – только одно могло заставить Бенни поступить таким бессмысленным образом. На карту должна была быть поставлена его шкура, его драгоценная бессмертная жизнь. Но разве он не рисковал ею, прибегая к столь грязным методам?..

– Вот дерьмо, – громко простонал Джек. Конечно, может быть только одно объяснение. Бенни пошел бы на риск смертной казни только для того, чтобы скрыть все предыдущие убийства, и единственное, что может заставить его прибегнуть к убийству, – его проклятое бессмертие. Джек готов был биться об заклад, что купленных детей использовали в качестве подопытных кроликов для разработки технологии вечной жизни. Стоит только спросить, а в чем, собственно, заключается эта технология, как Говардс темнит, юлит и встает на дыбы.

Это единственное, что могло оправдать три убийства, – сохранение статуса секретности!

Сколько себя помнил, Джек никогда доселе не испытывал такого сильного приступа интуитивного, непреднамеренного гнева, как тот, что накатил на него сейчас. Цена за всю эту сомнительную, гнилую роскошь бессмертия – детские жизни! А в довесок – еще и жизни Хеннеринга, его жены и Генри Франклина, ненужных свидетелей! Подкуп члена Конгресса, метящего в президенты, – и полная безнаказанность; вот как Говардс забрался этой стране прямо на хребет – по куче трупов! И все ради того, чтобы осуществить эгоцентричную и параноидальную грезу о миллионах лет жизни. Как будто всех этих грехов мало – так нет же, Говардсу подавай еще и Жука Джека Баррона на тарелочке, чтобы Жук Джек Баррон оболванил сто миллионов человек и смирил их с мыслью, что где-то работает лаборатория безумных ученых, способная обессмертить горстку богатеев-счастливчиков… но не вас, дорогие рядовые граждане Америки, милые мои ширнармассы!..

Зажмешь меня в углу, Баррон, – и, кем бы ты там ни был, тебя скормят рыбам.

Джек в порыве ярости вдавил педаль газа в пол и удерживал ее, пока машина мчалась по шоссе с диким воем, как ошпаренная кошка.

«У каждого есть своя цена, и бессмертие может купить каждый, а, Бенни? – подумал он. – Думаешь, ты умнее других? Нет, Говардс, ты – какашка, обычная какашка, стопроцентное дерьмо с головы до пят. Неужто тебе невдомек, что есть люди, на тебя не похожие? Люди, способные стать опасными, если слишком сильно на них надавить? Что ж, меня ты нехило так передавил – и вскоре ты на своем опыте прочувствуешь, что бывает, когда кто-то давит на Джека Баррона, не ведая меры. Бессмертие, эх… конечно, что сделано, то сделано – я не могу вернуть этих детей к жизни, отказавшись от него. Но отныне моя приоритетная цель – твой холодный труп, Бенни. Наверное, ты подумал, что не сможешь сделать из меня еще одного мокрушника вроде тебя самого, бесконечно давя? Нет, дружок, у тебя все прекрасно получилось. Теперь я тот еще душегуб – и сгублю я именно твою жалкую душонку!»

Держась руками за руль, ощущая малейшие неровности дороги, когда машина мчалась по шоссе, Баррон внимал знакомому волнению Джека-и-Сары-времен-Беркли – как никогда остро осознавая, что именно ненависть лила водицу на мельницы мини-большевиков. Ведь так оно и было – он со товарищи люто ненавидел все, что казалось ему неправильным, не таким, как хотелось бы видеть.