Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

«Наша сила и наша слабость – мы знали, как реагировать на что угодно, – припоминал Джек, – но только согласно дихотомии “черное/белое”: все, что не являлось абсолютно хорошим, обязательно выставлялось плохим и ненавистным. И так как мы, Помазанники Божьи, выступали на стороне ангелов – всякий, кто шел против нас, ратовал за дьявола. Мы запросто, с кондачка, лепили обидные ярлыки – «предатель», «продавшийся»… по нехитрой формуле: никогда не доверяй никому старше тридцати лет, ибо когда подросток становится взрослым, он перестает видеть грань между черным и белым, любимым и ненавистным. По такой логике выходило, что любой, кто задерживался в общественных активистах подолгу – никчемный оппортунист, гребаный чинуша… в общем, Лукас Грин в муках жажды власти».

Вот и определение политики назрело: детская игра для взрослых людей, выстроенная на ненависти, где цель – те простые эмоции, какие Джек получал от «Жука». Быть в центре внимания огромного числа людей, будоражить умы – голое самолюбование, и только. «Но настоящая разница между телевидением и политикой – не что иное, как ненависть, – думал Джек. – Сможешь ли ты это уяснить, Люк? Это ведь ты – предатель и приспособленец. Ты, а не я, ворошишь активы ненависти в своей политической игре – в позабытой забаве времен Беркли, уже даже больше не вдохновляющей тебя».

Конечно, ненависть, как и власть, дурманит почище любого наркотика. При должном размышлении становится понятно, что проку от ненависти – ноль, но как же иногда приятно ощущать этот древний, грязный порыв! Ненависть подчас – это островок комфорта; вокруг нее можно многое выстроить… она дает силы добиваться того, чего душа желает, – чувствуя это на уровне нутра. Чистое счастье – повесить голову Бенедикта Говардса на пику…

Ведя машину на сумасшедшей скорости, требовавшей всей его концентрации и массы физических усилий, чувствуя вибрацию руля под руками и периодический мимолетный отрыв от полотна дороги, Джек Баррон наслаждался опьяняющим ощущением того, что и жизнь, и смерть были сейчас вверены его рефлексам. Его сознание не было сжато в точку за глазами – оно приятно рассеивалось, обреталось в его руках, выражало себя еще и через металлические протезы в корпусе и колесах автомобиля. Сквозь завихрения электрической цепи он предвкушал параллельное блаженство полной тотальной приверженности, текущее по видеофонной сети, через телевидение и спутники связи, к нему – от сотен миллионов зрителей от побережья до побережья, от Люка и Морриса, от всех борцов за социальную справедливость и республиканцев. Все эти импульсы внимания, чутко улавливаемые его дополненным и расширенным сложными сетями телекоммуникации существом, наполняли Джека Баррона силой – разжучивали его встать лицом к лицу Смерти, пройдясь навстречу ей по Говардсу как по ковровой дорожке. Никаких полумер. Если приверженность делу – то абсолютная. Если месть – то неотвратимая. Если ставка в игре – то только бессмертие, высшая из всех ставок.

«Я устрою для тебя шоу, Говардс, – клялся про себя Джек, – да такое, что ты ошалеешь. Я сокрушу тебя, но сам останусь живым и бессмертным, а ты, осужденный миллионами, крупицами жженого праха слетишь с электрического стула. Такая участь будет уготована и тебе, убийца, и всем твоим подведомственным докторам-Франкенштейнам. Трепещи!»

Джек переключил передачу, почувствовав, как жар момента покинул его, оставив после себя волну постадреналинового тепла. «Ты сумасшедший, и ты это знаешь, да, чувак? Так ненавидят только сумасшедшие и сицилийцы…»

«Да, конечно, – истинно так», – подумал он, тщательно сохраняя воспоминания об этом чувстве богоподобной силы. Чтобы оно оправдалось, ему потребуется холодная голова на плечах.

* * *

Очередной вояж по окраинам и трущобам, но на сей раз это совсем другие трущобы, куда более цивилизованные. Впрочем, с какой стороны посмотреть. Это странная рубежная зона – в одинаковой степени не принадлежащая и грязному гетто, забитому проститутками, торчками и барами, и сиятельному плантаторско-правительственному квартальчику Люка Грина. Пейзаж этого загадочного анклава – лучше эту местность и не назовешь, – слагают ряды невысоких домов-автофургонов и утлых киосков, склепанных из металлокассет. Куда ни брось взгляд – все тут украшено граффити и странными символами, будто излучающими некую потустороннюю энергию; все здесь – шифр для «своих». Воздух насыщен запахом припоя и жженных проводов, гудение электричества пронизывает воздух, глуша слишком далекий шум автострады. Провода туго натянуты поверх узких переходных зон, дробящих царство фургонов на сектора, отбрасывая на песчанистую землю под ногами паутину причудливых теней. За стенами фургонов, в пыльном кондиционируемом полумраке, жужжат и издают звуковые сигналы странные устройства; по выпуклым экранам подключенных к машинам терминалов ползут строки неразборчивых программных команд. Обитатели анклава Эверса – разношерстная команда вольных компьютерщиков, безумных изобретателей, решивших, что платить аренду в других штатах слишком невыгодно, ремесленников, занимающихся перепродажей и ремонтом любой сложной техники, и амбициозных художников, адептов транзисторно-электронного искусства. Всех этих маргиналов объединяло и держало здесь одно – общая одержимость технологиями и чем-то эзотерическим, неизведанным. Конечно же, Люк Грин знал об их существовании – и не видел в анклаве ничего зазорного или, боже упаси, опасного. В этом местечке бравая черная полиция практически не появлялась – ибо поводов попросту не водилось, – да и оно хорошо вписывалось в эстетику задержавшегося в Эверсе надолго филиала Всемирной выставки; зачем портить такую красоту?

Мнимое запустение этого места не скрывало от Джека разлитое в воздухе ощущение неистовой энергии – энергии будущего, которую он, будучи гуманитарием до мозга костей, не вполне понимал, но уважал. Впору было поверить, что в этом странном и извращенном мире завтрашнего дня возможно все. Анклав был местом, где рождались пока еще никем не воспетые мечты и покамест непознанные кошмары. Грань между человеком и технологией здесь старательно стиралась; привычная реальность искажалась неожиданным образом.

«Интересно было бы осмотреть это местечко в более темное время, – подумал Джек. – Уверен, когда солнце садится и загораются здешние неоновые вывески, бросая жутковатый отблеск на сюрреалистический ландшафт, проще простого поверить, что это место зависло где-то на границе времени и пространства… проход в будущее, где пока еще ничто не ясно для простого американского бедолаги Джо; в мир, где все не то, чем кажется».

Пробираясь между фургонами и киосками, Джек не мог не испытывать волнения, куда более приятного, чем у дверей бара «Сайгон». Чуть пообщавшись с технарями-аналитиками из Государственного архива Миссисипи, он подцепил слух о подпольном магазинчике, где можно было разжиться кое-какими техническими примочками еще до того, как товар шел на рынок. Он был полон решимости заполучить одно из них; товар определенно мог влететь в нехилые суммы, но, черт побери, если какой-то говнюк Говардс позволяет себе скупать детей