Цвет ночи. Обжигающий неон - Лера Виннер

На Джонатане были джинсы и темная куртка, на широком ремне висели двое ножен и кобура. Он был без очков, и на лице отчетливо проступила вчерашняя щетина.

Вчерашняя…

Не тратя время на то, чтобы прийти в себя окончательно, он замер, прислушиваясь к себе и к ночи.

Комнату, в которой стояло зеркало, окутывала тьма, но на Нью-Йорк едва успели опуститься сумерки.

Сутки.

Он пробыл на Изнанке…

Лив все еще стояла перед зеркалом, по глади которого бежал туман. Она больше не держалась за раму, просто смотрела, и, сделав один неуверенный шаг, Зейн приблизился к ней.

— Это за костер, — она пояснила тихо, ответила так, словно услышала еще не сформулированный им вопрос, и, наконец, повернулась.

Мердок за спиной сделал неясное полудвижение, и Зейн остановил его взмахом руки, отступая.

Отвернув лицо, Лив ударила по зеркальной поверхности локтяем, потом еще раз и еще. Осколки посыпались на пол, большие и маленькие, превращающиеся налету в пыль.

Они все услышали хриплый, наполненный болью и пониманием вой, тающий вместе со стеклом, — последний привет от искалеченного и нежизнеспособного, но так и неупокоенного существа, запертого на Изнанке без возможности когда-либо оттуда выбраться.

Гнить заживо, путая воображение и реальность, метаться в поисках несуществующего выхода и рвать самого себя в бесплодных попытках вырвать это мучительное чудовищное нечто из своего ума и плоти — все то, на что сам Зейн соглашался добровольно ради возможности вернуть ее.

Все, чего с ним в полной мере все-таки не случилось лишь потому, что, уходя в огне, она вложила в него многое из того, чем обладала сама.

Лив тряхнула волосами, отбрасывая их с лица, подошла и обняла его, положила руки на спину.

— Придешь в себя, и я тебя ударю. На пару дней меня занять…

От нее исходила сила. Настолько большая, свирепая и непонятная, что Зейн засмотрелся, запоминая, — вспоминая, — это ощущение.

Джон все-таки подошел, придирчиво осмотрел потемневшую раму.

— Надо забрать это к нам на всякий случай.

— Ты меня заложил? — Зейн улыбнулся, разглядывая его.

Слабо, пьяно. Так, словно что-то только что вернулось на круги своя.

— Немного, — Мердок повернулся, пожал плечами. — Селина почувствовала, когда ты сбросил химеру.

— Новости распространяются быстро. Все уже знают. И Рика уже начала орать на любопытствующих, — Лив смотрела на него снизу вверх, не отстраняясь, почти прожигала взглядом. — Так что давай. Ты слаб, а силы тебе сегодня понадобятся.

Она снова качнула головой, на этот раз так, чтобы обнажить шею, и Зейн замер, не будучи в состоянии отвести взгляд.

Кровь Мастера, предложенная добровольно, доверчиво подставленное горло…

Следовало отказаться. Напомнить, что она живет уже другую жизнь, в которой он не приходится ей…

Не глядя на них, Мердок прошелся по стекольной пыли, поднял кусок бархата, которым не так давно было прикрыто зеркало, и набросил на раму.

От него веяло диким, необузданным и не припудренным никакими нормами возбуждением. Переходящим в настойчивую потребность желанием увидеть то, к чему никто и никогда не был допущен.

В любой другой ситуации это стоило бы того, чтобы рассмеяться, в полушутку назвать его извращенцем или больным, хотя и смертным ублюдком. Услышать в ответ, что быть мертвым больным ублюдком, конечно же, гармоничнее.

Вместо всего этого Зейн удержал долгий взгляд Лив, прежде чем показать клыки.

Глава 50

Ночь разлилась над городом пурпурным, золотым, серебристым, зеленым и алым, окрасила небо в сказочно красивые тона.

Нью-Йорк продолжал жить своей жизнью и смертью, словно не заметив случившегося, и Зейн остался ему за это искренне признателен.

Весть о том, что пробудился некто настолько древний, и правда облетела Туманные Земли быстро. В город стягивались вампиры, и наконец отпущенная на волю Селина вдохновенно составляла списки прибывших, отвечала на бесконечные звонки и письма, оповещая всех, что общее собрание состоится в «Александрии» в ближайший четверг.

Оставив бар на Дэнни, Джина на пару с матерящимся Айзеком занялись размещением гостей, отправляя особо надоедливых к Мердоку, который, казалось, даже посвежел от такой интенсивности визитов.

Зейн предпочёл спрятаться ото всего этого дома. Запереться и даже не одеваться, потому что Эрика встретила его так, как встречала прежде, стоило ему пропасть на несколько дней.

Они не отрывались друг от друга сутки, не разговаривая, не пытаясь ничего друг другу рассказать или объяснить.

Впервые за двести с лишним лет он видел ее настолько испуганной.

Впервые сдавшаяся этому страху Эрика позволила себе его ударить — коротко и зло засадить в челюсть, прежде чем обессиленно опуститься на колени, не помня, где находится и наплевав на то, что на них смотрят.

Лив хотела вмешаться. Садясь на пол рядом, Зейн чувствовал, как сильно она этого хотела. Не потому что сочла подобную сцену неуместной для собственной прихожей, а потому что боль ее потери чувствовала как собственную.

Кровная связь между ними была отдельной темой, которую ещё предстояло обсудить, но он решил, что сделает это позже.

Когда они добрались до дома, Смотрящую всё еще неподобающе ее положению трясло, и остаток ночи Зейн истратил на то, чтобы успокоить — несколькими оглушительными оргазмами, кровью, неразборчивым шёпотом прямо внутри ее головы.

Эрика жалась к его рукам, рычала, кусалась, цеплялась за него так, что хотелось завыть от этого ужаса самому.

Слишком близко.

Так болезненно полно.

Он наконец-то чувствовал себя самим собой, и Эрика была его неотделимой частью — в первую очередь его Творение, и только после Смотрящая над Нью-Йорком.

Двигаясь на его члене отчаянно быстро и резко, насаживаясь на него до боли и крови, она рычала: «Ненавижу».

Зейн не спорил, не уговаривал, не просил прощения и ни в чем не убеждал.

Он целовал контрастно нежно и любил до изнеможения, до потери связи с реальности и слепой щенячьей веры в то, что больше никуда не денется.

Ко второму рассвету она успокоилась настолько, что в очередном поцелует прикусила ему губу до крови, расплываясь в лукавой и довольной улыбке.

Осязать ей было мало. Ей нужно было прочувствовать, и Зейн ещё долго целовал потом, не позволяя ране закрыться, растирая эту кровь по ее губам без спешки.

— Почему ты мне не сказал?

— Не хотел, чтобы ты шла со мной.

Эрика лежала, отвернувшись к наполовину закрытому шторами окну. Зейн крепко обнимал сзади, издалека касался губами затылка, и не торопил.

— Он был не прочь удовольствоваться тобой. Я не мог себе позволить