Цвет ночи. Обжигающий неон - Лера Виннер

была напитана силой, кровью и древним колдовством. Он посмотрел вверх, как и в прошлый раз удостоверяясь в том, что находится в самом центре не только комнаты, но и когда-то начерченного в ней, так и не разорванного впоследствии круга.

В прошлый раз из легкого транса его выдернула не вовремя — или напротив, очень кстати? — вернувшаяся из спальни Эрика. Теперь же он погружался глубоко и осознанно, зная, что никто его не побеспокоит.

Стоило прикрыть глаза и очистить разум, как запахи и цвета постепенно начали меняться.

Стоя в привычной и по большей части предсказуемой действительности уже одной ногой, Зейн невольно улыбнулся тому, как легко это теперь давалось. Тишина наступившая в его голове после крови Лив, была благостной и почти забытой, возвращающей в то время, когда Вечность представлялась безоговорочно прекрасной и уже почти понятой.

Позволив глазам потемнеть настолько, что чернота залила белок, он чуть сместил угол своего сверхчувствительного зрения, чтобы увидеть комнату такой, какой она являлась на самом деле.

Черные закопченные стены, густая паутина по углам, лужи крови на полу и кровавые же отпечатки чужого ботинка.

На энергетическом плане Сайфер за собой не убирал, — спасибо, хотя бы на физическом додумался вымыть пол, — и в какой-то степени это вызывало отвращение. В чуть меньшей — было на руку.

Зейн медленно повернулся на месте, изучая обстановку в мельчайших подробностях.

Квартира выглядела опустевшей, но не ощущалась до конца покинутой. Оставалось что-то, связывающее бывшего хозяина с ней.

Не предмет.

Не неудачное заклятье.

Что-то…

Не глядя под ноги, чтобы не отвлекаться, он перешагнул половицу, на которой померещились сломанные девичьи пальцы с тонким колечком, и, ведомый инстинктом, направился в спальню.

Зеркало осталось на месте. Все еще завешенное тканью, оно единственное в этой квартире ощущалось чистым и немного нереальным, как будто существовало в нескольких измерениях одновременно.

Именно за ним во всех смыслах ухаживали, его берегли. И его же по какой-то причине с собой не забрали.

Зейн потянулся и откинул занавес. Почти улыбнулся, увидев свою руку со стороны, как чужую.

Пограничное состояние, которого он, не будучи уверенным в собственной адекватности, не позволял себе несколько столетий, пьянило не хуже наркотика или крови, увлекало, заставляло чувствовать себя почти всемогущим.

Зеркальная поверхность не изменилась, не помутнела и не пошла рябью, но в этот раз свое отражение он в ней видел. Картинка соответствовала действительности, но словно жила своей жизнью, фон за спиной плыл, и даже он на мгновение испытал искушение обернуться.

Зеркало хранило память, и, приглядевшись, он увидел то, что в прошлый — совместный — визит сюда оно предложило Лив. Ее саму, но с другой прической и в другом времени, с едва заметным под свободной одеждой животом.

Чертово зеркало показывало ей Виллу, пока он, ничего не зная, стоял рядом, а она сумела сделать так, чтобы он этого не видел и об этом не догадался.

Зейн усмехнулся, и отражение подтвердило, что в этом оскале не было ничего человеческого.

Он медленно поднял руку и коснулся поверхности кончиками пальцев. Они прошли сквозь, соскальзывая в пустоту, и гримаса ярости превратилась в улыбку.

Так просто.

Он стоял, ощущая на себе прожигающий взгляд собственного отражения, но не уделяя ему излишнего внимания. С той стороны всегда кто-то смотрит и будет смотреть…

Осязать, чувствовать, как допустимые лишь за гранью ощущения впитываются в кожу, делая его самого иным, — за века, проведенные между настоящей жизнью и безумием, он почти от этого отвык.

И все же — не забыл, не перестал где-то на периферии тосковать по этому.

Для того, чтобы шагнуть за такую близкую, доступную и манящую грань одного лишь прикосновения было недостаточно.

Безумный или нет, Зейн не мог.

Слишком молод, слишком беспечен, слишком… Обычен?

Ему никогда не нравилось это слово, хотя он и вложил так много в возможность его к себе применить.

Огромные ресурсы, затрачиваемые на поддержание тяжелой, глобальной, — уникальной, черт возьми, — химеры, скрывшей его от Туманных Земель и людей.

Доводы разума, приводимые себе же.

Запреты, ограничения, правила, некогда установленные в том числе им самим, которым он выучился просто подчиняться, оставаясь в тени.

Дарованной возрастом власти Зейна было недостаточно.

«Марк».

Глухой и потрясенный голос Эрики. Немного растянутая с непривычки «а».

Шаг не ради удовольствия, но ради дела?

Насквозь фальшиво.

Шаг, который нельзя будет отыграть назад…

Шаг, за которым окажется не только обратная сторона грани и устоявшегося закона, а свобода. Та самая, что поет в крови. Та, о которой вспоминала Лив.

Не убирая ладони, Зейн прикрыл глаза, позволяя себе раствориться в себе же, снимая запреты и ограничения одно за другим.

Он почти увидел, как вздрогнула за стойкой в «Александрии» Джина. Как парочка, переродившаяся в вампиров во времена Сухого закона, оторвалась друг от друга в порту. Как Эрика почти подскочила на месте, выпуская клыки, инстинктивно прикрывая собой замершего с мертвым телом в руках Дэнни.

Они все почувствовали. Легкая дрожь, поднимающаяся изнутри. Отдаленно похожая на то, что хоть раз в своей Вечности испытывал каждый вампир, которого призывал его Мастер.

Его собственная химера трещала по швам, вслед за злостью обнажая возраст и силу, переписывая чужую память и принятые за истину версии того, почему его лицо им знакомо.

Зеркальная поверхность под рукой завибрировала, становясь похожей на туман, и дождавшись нужной консистенции, Зейн шагнул за нее, пригнув голову, чтобы не удариться о раму.

Глава 49

Комната оказалась небольшой.

Темная, похожая на склеп, освещенная лишь двумя тонкими черными свечами.

Дубовый письменный стол, кресло перед ним, широкая тахта, способная сойти за кровать, парочка аляповатых, затянутых паутиной канделябров.

Оценив интерьер как безвкусный, он в полной тишине прошел к столу, чтобы просмотреть оставленные на нем бумаги.

Два блокнота, шариковая ручка, несколько листов с портретами.

Вилла.

Лив.

Определить, которая из них была изображена на третьем, он сам затруднялся.

Аккуратно сложив, Зейн спрятал их во внутренний карман пальто, не желая оставлять здесь.

— Мастер не учила тебя, что плохо брать чужое?

В тишине и бесчувствии, наступивших на Изнанке, голос за спиной тоже звучал приглушенно, но Зейн его узнал.

Это было узнавание, пришедшее через кровь, более глубокое, чем интуиция или логика, говорящая о том, что это мог быть только Сайфер.

— Она не зацикливается на сомнительной морали.

Он повернулся, не торопясь и разглядывая внимательно.

Сайфер оказался ровно таким, каким его запечатлела камера в «Александрии». Высоким, старомодно одетым, с седыми висками и волевой челюстью.

Обычный даже для