Битва за Москву - Михаил Дорин

— Да. Вижу вас. Вы подо мной, — произнёс Вага.

— Подтвердил.

— 25-й… на месте! — буквально прокричал в эфир Хачатрян, который пристраивался сейчас к Рустамову.

По голосам лётчиков чувствуется волнение. Не каждый раз вот так приходится вылетать на задачу, когда твой аэродром разбивают бомбардировщики.

И неизвестно, что с командиром и остальными товарищами.

Следом в эфире отметились Артемьев и Булкин. Это они кружили над изгибом реки в ожидании основной группы.

Итого, нас осталось 8 экипажей.

— 23-й, работаем по заданию, — дал я команду Артемьеву.

Его пара и пара Рустамова следовала теперь выше и впереди нас. У них были подвешены по шесть РС-82 для атаки по позициям зениток.

Я ещё раз глянул на карту, чтобы посмотреть наш маршрут полёта. Атаковавшие нас Юнкерсы однозначно смогли доложить, что самолёты с аэродрома взлетели. И вполне возможно, что даже сообщили направление нашего отхода.

Так что если полетим напрямую через линию фронта, повторяя изгибы реки Сейм, нас будут ждать. Уточнить задачу мы тоже не можем.

Значит, будем продолжать выполнять приказ командира, то есть ударим по логистике танковой группы. Но… с другого направления.

Вскоре мы были уже на подлёте к Рыльску. Время удара у нас было назначено на 7:10. Но лететь теперь напрямки уже нельзя.

Я начал отворачивать вправо, уводя группу в обход. По тому же маршруту, по которому мы уже летали с Артемьевым. Тем более, он его знает.

— Курс… 310, скорость… 400, — проговорил я вслух.

Группа продолжала следовать за мной, выдерживая режим радиомолчания. Пока мы играем в молчанку, но я думаю у всех есть вопросы, почему полетели именно так.

Только мы отвернули вправо, чтобы зайти на цель через северо-запад, как перед глазами развернулась сюрреалистичная картина.

— Отсчёт, — сказал я и засёк время на часах АВР.

Над болотистой местностью и устьем реки Клевень была ослепительно-белая и ровная гряда приземного тумана. Сейчас она сливалась с бледно-голубым утренним небом.

Справа вставало солнце, бросая лучи на плоскости ЛаГГов. Изредка эту белую гладь пробивали тёмные верхушки деревьев.

Управлять моим ЛаГГом приходилось в постоянном напряжении. Самолёт так и норовил «клюнуть» носом или просесть.

Вести ориентировку надо было только по счислению пути. Курс и скорость знаем. Поправку на ветер взяли. Теперь осталось выдержать время.

— Осталась минута, — произнёс я, высматривая впереди главный ориентир для разворота.

Это была возвышенность в районе Кролевца. Рельеф здесь повышался, и холмы, поросшие густым лесом, прорывали туманную пелену сильнее.

Я покачал крылом, чтобы привлечь внимание своей группы, и начал отворот влево до курса 180 градусов.

Через минуту туман начал редеть. Уже были видны низины и грунтовые дороги. Высота у нас по-прежнему была не выше 15–20 метров, а тылового района всё не видно.

От напряжения начинало сушить во рту. Глаза всё чаще бегали из стороны в сторону, а шею от постоянного вращения головой натёрло до жжения.

Я посмотрел на часы. До времени удара осталось две минуты.

— Где же, где… — шептал я вслух.

Я отклонил ручку управления на себя, перелетая очередной лесной массив.

Вот он! В 10–12 километрах слева раскинулась широкая лощина, примыкающая к лесному массиву. Это тот самый район сосредоточения, который мы с Артемьевым засекли накануне.

Радиомолчание больше ни к чему.

— 23-й, тебе группой заход с курсом 270 градусов, — произнёс я в эфир.

Так солнце будет бить зенитчикам в глаза ещё больше.

— Понял, — отозвался Сергей Борисович, и его группа пролетела над нашей четвёркой.

Я же начал уводить своё звено влево, чтобы зайти с курсом 210 градусов. Первыми начали заход на цель Артемьев и его звено.

Их ЛаГГи по одному выполнили горку, чтобы зайти для удара по расположению немцев.

— Пошли в набор, — дал я команду и взял ручку управления на себя.

ЛаГГ тяжело, но набирал высоту для атаки, а меня начало прижимать к креслу. Скорость упала до 330 км/ч.

— Цель вижу, заход, — услышал я команду Артемьева своему звену.

Группа Борисовича уже начала пикировать, быстро снижаясь на цель.

Внизу под растянутыми маскировочными сетями угадывались силуэты техники. Грузовики, бронетранспортёры и несколько танков стояли плотными рядами, готовясь выдвигаться к границе. Уже даже дымили их моторы, поднимая клубы выхлопных газов.

Но самое главное — это следы техники, уходящие в леса и склады бочек, которые стояли на просеках и под деревьями. И это ещё не всё можно разглядеть!

Высота подошла к отметке 1000 метров, и я немного убрал обороты двигателя перед пикированием.

— Атака! — услышал я голос Артемьева.

Потянулись первые пунктиры зениток, перекрещиваясь между собой. Первая пара спикировала на опушки, где угадывались замаскированные позиции зенитчиков. Из-под крыльев с огненным выхлопом и густыми серыми шлейфами сорвались ракеты РС-82. И тут же пошла серия взрывов. От ракет поднимались огромные столбы земли, перемешанной с обломками и частями орудий.

Следом ещё один удар, и тот же результат. Район начало затягивать дымом.

— 37-й, больше двух выстрелов не делать, — произнёс я и начал пикировать.

— Понял, выполняю, — ответил мне Вася.

— На результат не смотреть! Не смотреть! — произнёс я.

Пупкин не знает особенностей этого самолёта, так что надо было ему подсказать.

ЛаГГ перевалился через крыло и начал снижаться. В этот момент показалось, что желудок подкатил к горлу из-за кратковременной невесомости.

Скорость стремительно росла. На указателе уже 450–460 км/ч. Воздушный поток с тугим воем бил в фонарь кабины.

Всё внимание на прицел. Светящееся перекрестие наложено точно на центр скопления топливных бочек. Самолёт болтает, а по самолёту начинают работать оставшиеся зенитки.

Высота уже 400 метров и я нажал на гашетку.

Пушка Ш-37 ударила с большой отдачей. ЛаГГ буквально споткнулся в воздухе. Скорость упала на 20–30 км/ч от столь сильного импульса первого выстрела. Фюзеляж начала сотрясать дрожь, а в кабину затянуло едкий кислый запах сгоревшего пороха. Ещё и нос начал «клевать».

— Раз, два… — отсчитал я.

Но не успел я вывести самолёт, как внизу показались ослепительно-белые вспышки в местах пробития. Огненная сфера начала стремительно расширяться и подниматься вверх. Тут же во все стороны полетели горящие обломки.

— Триии, — тяжело произнёс я, вытягивая ручку управления на себя, выводя самолёт из пикирования.

Невидимая тяжесть начала давить на тело, вдавливая в парашют. Зрение сузилось до серого туннеля. Нос самолёта прошёл линию горизонта, и я толкнул рычаг управления двигателем.

В