Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

– Вести из «Ассошиэйтед Пресс», Нью-Дели, – пройдя к нам в конец автобуса, рассказал западногерманский атташе Георг Шнайдер. – На сей раз – миллионы достойных доверия свидетелей. По-видимому, прошлой ночью в Западном полушарии его можно было наблюдать невооруженным глазом. Никто из вас не видел?

Наш французский собрат Пол Матье смешно скривился.

– Ночью я, дорогой мой Георг, любовался луной, а не спутником «Эхо». Звучит зловеще, но если Венера теперь светит в две фары – тем лучше.

Мы невольно повернулись к окну, отыскивая над придорожными соснами искорку спутника. Согласно сообщениям АП свечение усилилось по меньшей мере десятикратно, преобразив крошечную точку, много лет мирно кружившую по ночному небу, в сияющее светило, уступающее яркостью только Луне. Его наблюдали над всей Азией, от лагерей беженцев на берегах Иордана до многолюдных кварталов Шанхая, – наблюдали прямо сейчас, пока мы одолевали пятьдесят оставшихся до Мэйнарда миль.

– Может, баллон прорвало? – предположил я, неуклюже пытаясь поднять всем настроение. – Частицы алюминиевой краски обладают высокой отражающей способностью и образуют плотное зеркальное облако. Возможно, эффект Хаббла тут ни при чем.

– Простите, Джеймс. Хотелось бы. – наш куратор Сидни Рестон из Госдепартамента, прервав разговор с командовавшим в автобусе армейским майором, пересел к нам. – Но, похоже, связь очень даже есть. Все остальные спутники также увеличили альбедо, так что это все больше похоже на «Хаббл-баббл, беда близко».

Эта нелепая скороговорка еще звучала у меня в ушах, когда мы приблизились к восточной окраине Большого Кипарисового болота. В пяти милях от Мэйнарда автобус, свернув с шоссе, проехал по неровному проселку между финиковыми пальмами к реке Опотока. Дорога была разъезжена гусеницами, а под большими дубами, занавешенный серыми фестонами испанского мха, скрывался основательный военный лагерь. С грузовиков сгружали секции разборного металлического ограждения. Взвод солдат раскрашивал светящимися красками черные доски запретительных знаков.

– Здесь что, маневры, майор? – возмутился швед из нашей группы, когда автобус наполнился пылью. – Нас интересует лес под Мэйнардом! Зачем мы съехали с шоссе?

– Шоссе перекрыто, – невозмутимо ответил майор. – Уверяю вас, джентльмены, экскурсию в зону вам обеспечат. Но безопасный подход к ней только со стороны реки.

– Безопасный подход? – Я обернулся к Рестону. – Слушайте, Сидни, о чем речь?

– Армия есть армия, Джеймс, – успокоил он. – Сами знаете, как они ведут себя в чрезвычайных ситуациях. Стоит дереву шевельнуть веткой, объявят ему войну. – покачав головой, он обвел взглядом лагерь. – Признаться, не понимаю, с какой стати они объявили военное положение.

На берегу реки, где у понтонного причала стояла дюжина автомобилей-амфибий, мы вышли из автобуса и проследовали за майором в большой сборный барак для совещаний. Там уже собрались пять или шесть десятков видных сотрудников правительственных лабораторий, медиков и научных корреспондентов – их еще до нас доставили из Майами. Нарастающее беспокойство прикрывалось легкой болтовней, все посмеивались над усердствующими не на шутку военными. Нам дали время выпить кофе, после чего официально поприветствовали и ознакомили с инструкцией. В особенности настаивали, чтобы мы не заходили за ограничительные знаки, не пытались заполучить «зараженную материю», а главное – ни в коем случае не задерживались на одном месте, а постоянно и быстро двигались.

Нечего и говорить, что все мы оценили комизм положения и в приподнятом настроении погрузились на три десантных судна. Зеленые берега скользили мимо нас. Пассажира, слишком тихого на общем фоне, я выделил сразу. Худощавый мужчина лет сорока в белом тропическом костюме, подчеркивавшем черноту короткой бородки. Он начесывал черные волосы низко на лоб, а желтушность быстрых глаз придавала ему сходство с недовольным чем-то Д. Г. Лоуренсом. Я попробовал завязать разговор, но мужчина только коротко улыбнулся и уставился на берег. Я решил, что он из приглашенных химиков или биологов.

Пройдя две мили вниз по течению, мы встретили караван катеров на буксире за десантным судном. Все они были загружены до отказа. Палубы и крыши рубок скрывались под домашним скарбом, детскими колясками, матрасами, стиральными машинами и тюками с постельным бельем, так что свободной оставалась лишь узкая полоска у бортов. На багаже, держа на коленях чемоданы, сидели серьезные дети. И они, и их родители равнодушно смотрели на нас.

Любопытно отметить, что на лицах американцев редко приходится видеть это тупое смирение, слишком хорошо знакомое путешественникам в другие части света, – чувство тихого бессилия перед природной или политической катастрофой, которое застыло в глазах беженцев от Каполетто до Кореи. Семьи, проплывшие мимо нас, были отмечены этой печатью, и это сразу сбило с нас легкомысленный настрой. Глядя вслед медленно продвигающимся по неспокойной воде суденышкам, мы молчали, чувствуя, что они в каком-то смысле уносят с собой и нас.

– Что происходит? – спросил я у бородатого. – Похоже на эвакуацию городка!

Он сухо рассмеялся, обнаружив в моем вопросе непреднамеренную иронию.

– Согласен – это довольно бессмысленно. Впрочем, думаю, со временем они вернутся.

Равнодушно и отрывисто бросив это загадочное замечание, он отвел взгляд, снова погрузившись в более интересный внутренний диалог. Я обиженно вернулся к коллегам.

– Но почему взгляд русских так отличается от нашего? – рассуждал Георг Шнайдер. – Действительно ли эффект Хаббла тождествен синдрому Лысенко или это другое явление?

Один из биологов министерства – седой человек, перебросивший пиджак через плечо, – покачал головой.

– Нет, они почти наверняка тождественны. Лысенко, как всегда, заставляет Советы впустую тратить время. Он обещает увеличить урожайность за счет нарастания взвешивающего коэффициента тканей. Однако эффект Хаббла, насколько можно судить, ближе к раку – и так же неизлечим: умножение субатомного состава всей материи. Это выглядит так, будто преломление в призме порождает ряд смещенных, но идентичных изображений, только роль света здесь играет время.

Как выяснилось позже, слова его оказались пророческими.

Когда мы прошли излучину расширявшейся к Мэйнарду реки, вода вокруг двух шедших впереди судов подернулась розоватым отливом, словно отразив далекий закат или пламя огромного беззвучного пожара. Между тем небо оставалось безупречно голубым, без следа облаков. Дальше, за мостками причалов, начинался разлив шириной в четверть мили.

Все мы, дружно ахнув, вытянули шеи, уставившись на полосу джунглей напротив белого городка. Я сразу увидел, как точны были описания: «Хрустальный лес, превращенный в цветное стекло». Нависающие над водой деревья истекали, искрились мириадами призм; стволы и листья финиковых пальм испускали желтые и алые лучи, вонзавшиеся в воду, и казалось, что пейзаж раскрасили неумеренно яркими химическими красками. По всей длине противоположного берега играла светотень, смешивая цвета спектра в зарослях, за которые взгляд проникал не более чем на несколько футов.