Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

пошел, потому что светлое пятно замедлило движение и развернулось вспять, а я старался держаться в его центре. Вокруг меня образовалось подобие пещеры: с самоцветными колонами, вырастающими из призрачной мглы наподобие морских водорослей, с застывшими во времени фонтанами хрустальной осоки.

Еще час я беспомощно носился по лесу, утратив чувство направления – лишь бы держаться между стенами безопасной зоны, благодетельным торнадо шествовавшей среди деревьев. Наконец странный смерч схлынул, и сквозь стеклянный полог просочился бледный свет, одевший все вокруг радужными ореолами. Лес снова заиграл радугой, из драгоценных гротов лилось густое алое сияние. Я пошел по узкой дорожке, которая привела к большому белому зданию, возведенному, как классический бельведер, на возвышении среди леса. Преображенное хрустальным инеем, строение выглядело подлинным осколком Версаля или Фонтенбло – под широкой крышей теснились резные пилястры и лепные фризы. Поднявшись на это здание, я должен был увидеть далекие башни-водокачки Мэйнарда или хотя бы извилистое русло реки.

Дорога сузилась, огибая подъем к павильону, и все же плотная кварцевая изморозь на ней была предпочтительнее ощетинившегося хрустальными клыками газона. Вдруг я наткнулся на самоцветную лодочку, прочно засевшую в дорожном покрытии, – бирюзовый причальный канат связывал ее с обочиной. Только теперь стало ясно, что иду я по поверхности небольшого рукава реки. Под толстой коркой еще тек слабый ручеек воды, и наверное, только это последнее движение не позволяло ручью прорасти теми же экзотическими шипами, которыми ощетинился лес.

Я задержался у лодки, чтобы ощупать громадные топазы и аметисты, которыми обросли борта, и тут уродливое четвероногое создание, полускрытое под поверхностью, проломило корку. Обрывки кристаллической решетки, облепив его морду и плечи, дрожали прозрачной кирасой. Челюсти беззвучно хватали воздух, кривые ноги переступали в неуклюжих попытках унести существо хоть на несколько футов от неглубокого, понемногу наполнявшегося водой отпечатка тела. Инкрустированный драгоценными камнями аллигатор походил на зверя из сказочного бестиария. Когда он снова бросился на меня, я лягнул его по носу, разбросав забившие пасть кристаллы.

Оставив животное снова утопать в каменном льду, я выбрался на берег и захромал по траве к зданию, к сказочным башенкам, возвышавшимся над деревьями. Дыхание у меня срывалось, силы были на исходе, но странное предчувствие таило надежду и невнятную тоску Адама, приближающегося к забытым вратам запретного рая.

Из верхнего окна за мной наблюдал бородач в белом костюме, с кобурой под мышкой.

Теперь, после того как ученые всего мира имели множество возможностей наблюдать эффект Хаббла, установилось общепринятое мнение относительно его причин и немногочисленных способов временно противостоять его действию. Я в своем беге сквозь фантасмагорический лес по необходимости открыл главное средство – постоянно и быстро двигаться, – но и до сих пор полагаю, что сказалась некая ускоренная генетическая мутация, пусть даже действию эффекта подверглись и неодушевленные объекты, такие как машины и металлические изгороди. Впрочем, сейчас даже лысенковцы поневоле признают объяснение, предложенное сотрудниками института Хаббла: что неупорядоченные перемены в нашем мире есть отражение процессов в дальнем космосе – процессов огромного масштаба, наблюдавшихся впервые в спирали Андромеды.

Нам известно, что причиной трансформации было время – «мидасово прикосновение времени», как писал Чарльз Марканд. Недавнее открытие антиматерии предполагает концепцию антивремени в качестве четвертого аспекта этого отрицательно заряженного континуума. Столкновение частиц с античастицами не только уничтожает их физическую сущность, но и ведет к взаимоуничтожению временных векторов, которые вычитаются из общего запаса мирового времени. Случайные разряды этого типа, запущенные возникновением в космосе антигалактики, привели к уменьшению запаса времени, доступного материи нашей Солнечной системы.

Точно так же, как перенасыщенный раствор разряжается в массу кристаллов, перенасыщение материи в континууме сократившегося времени влечет ее возникновение в параллельных пространственных матрицах. По мере того как «утекает» все больше времени, происходит процесс перенасыщения – исходные атомы и молекулы, стремясь упрочить опору своего существования, порождают пространственные копии самих себя, вещество, не имеющее массы. Процесс этот теоретически бесконечен; каждый атом может породить бесконечное число своих копий и наполнить собой вселенную, одновременно лишив ее времени и породив макрокосмический нуль, не снившийся Платону и Демокриту в самых диких мечтах.

Лежа на вышитой стеклом честерфилдовской кушетке одной из верхних спален, я слушал резкий, прерывающийся голос бородача, пытавшегося кое-как все это мне объяснить. Он по-прежнему стоял у открытого окна, поглядывая на лужайку и кристаллический поток с вмерзающими в него лодкой и аллигатором. Когда разбитые стекла затягивались, он заново пробивал их прикладом дробовика. Узкая кайма бородки придавала его наружности нечто лихорадочное, загнанное, и это впечатление подчеркивалось белой изморозью, образовавшейся на плечах и лацканах костюма. Он почему-то обращался ко мне как к старому другу.

– Очевидно, Б… это произошло много лет назад. Вспомните кристаллическую природу вирусов – их нельзя назвать ни живыми, ни неживыми, они иммунны к действию времени. – он обмел рукой подоконник, и с его ладони стекла на пол горсть стеклянной гальки. – Скоро мы с вами, как и весь мир, уподобимся им. Ни живые, ни мертвые!

Он прервался, чтобы поднять дробовик, – темные глаза его шарили между деревьями.

– Надо двигаться, – объявил бородач, отходя от окна. – Когда вы в последний раз видели капитана Шелли?

– Полицейского? – Я с трудом сел, ноги скользили по полу. Видимо, несколько оконных стекол разлетелись вдребезги, и осколки, расплавившись, залили ковер. Его персидский орнамент колыхался под стеклом, как пол благовонного бассейна из «Тысячи и одной ночи». – Когда мы бросились искать вертолет. Почему вы его боитесь?

– Он мстителен, – коротко ответил бородач, – и хитер, как свинья.

Мы спустились по хрустальной лестнице. Все в этом доме было покрыто тем же стеклянным чехлом, пронизанным изысканными кривыми и спиралями. Резная мебель Луи XV в просторном вестибюле преобразилась в полупрозрачные леденцы, и их бесчисленные отражения гигантскими химерами мерцали на стенах резного стекла. Мы уже скрывались среди деревьев, когда мой спутник взволнованно вскрикнул, обращаясь не столько ко мне, сколько к лесу:

– Наше время на исходе, Б… время на исходе!

Капитан полиции разыскивал его. Я так и не разобрал, кто за кем гонялся и в чем была причина вражды. Я назвался бородачу, но он не потрудился представиться. Догадываюсь, что, сидя рядом со мной на палубе, он ощутил искорку родства между нами, а был он из тех, кто вкладывает в каждую случайную встречу все дружеские или враждебные чувства. О себе он ничего не рассказал. Пристроив дробовик на локте, он быстро продвигался по окаменевшему ручью. Каждое его движение было точным и обдуманным, я же кое-как хромал следом. Временами нам попадались вплавившиеся в корку моторные катера или окаменевшие аллигаторы – эти, приподнявшись, немо