Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

и ее муж. Глаза капитана были закрыты, а нежные лепестки кроваво-красной розы распускались из дыры в груди подобно изысканному морскому анемону. Рядом безмятежно спала Эмеральда – невидимое движение сердца одевало тело слабым янтарным свечением, бледным призраком жизни.

Что-то блеснуло в сумерках у меня за спиной. Обернувшись, я увидел бриллиантовую химеру – человека со сверкающими руками и грудью, устремившегося между деревьев, и вихрь частиц за его плечами. Я съежился, прикрываясь крестом, но бегущий скрылся столь же внезапно, как появился – нырнул в какой-то кристальный склеп. Светящийся след уже угасал, когда морозный воздух донес до меня эхо его голоса – слова жалобы, изукрашенной и расцвеченной, как все в этом преображенном мире.

– Эмеральда!.. Эмеральда!..

* * *

Здесь, на тихом острове Пуэрто-Рико, в саду британского посольства, столько месяцев спустя, странные события в том фантасмагорическом лесу отдалились на дюжину миров. Но в действительности от меня до Флориды всего тысяча миль по прямой, как летит птица – следовало бы сказать, грифон, – а на расстоянии втрое большем образовались уже три фокусные зоны. Мне иногда попадаются сообщения, что, если скорость их распространения сохранится, к концу следующего десятилетия они займут треть земной поверхности, и десятки мировых столиц окаменеют под слоями призматических кристаллов, как уже окаменел Майами – репортеры называют покинутый курорт городом тысячи церковных шпилей, подобных собору Святого Иоанна Крестителя.

Сказать по правде, эти пророчества мало меня волнуют. Для меня очевидно, что эффект Хаббла порожден не только физическими причинами. Вывалившись из леса прямо на армейский пост в десяти милях от Мэйнарда, все еще сжимая в руках золотой крест, хотя со встречи с бессильным фантомом былого Чарльза Марканда прошло два дня, я твердо решил никогда не возвращаться в Эверглейдс. До смешного извращенная логика привела к тому, что я попал не в герои, а под трибунал по обвинению в мародерстве. Золотой крест лишился драгоценных украшений, и напрасно я доказывал, что исчезнувшие камни стали платой за мою жизнь. Наконец, меня под предлогом дипломатической неприкосновенности передали вашингтонскому посольству, но тщетно я добивался, чтобы патруль, вооружившись драгоценными крестами, вошел в лес и попытался спасти священника и Марканда. Меня, не слушая протестов, отправили приходить в себя в Сан-Хуан.

Начальство поставило целью отгородить меня от всего, что могло бы напомнить пережитое, – возможно, во мне почуяли мелкие, но существенные перемены. Но каждую ночь, освещая полуночное небо серебряным канделябром, надо мной проходит спутник «Эхо» – разбитый трещинами. И я уверен, что солнце тоже затронуто – на закате, когда его диск пригашен красной пылью, на нем отчетливо просматривается сеть – гигантская решетка, которая рано или поздно опрокинется на планеты и звезды и остановит их движение.

Теперь я знаю, что вернусь в Эверглейдс. Пример отважного отступника, снабдившего меня крестом, показывает, как велика награда, ожидающая в том застывшем лесу. Там, в Эверглейдсе, у нас на глазах происходит преображение живого и неживого, и за отказ от телесной и временной идентичности нам даруют бессмертие. Мы, какими бы неверующими ни были в этом мире, волей-неволей станем апостолами преломленного солнца.

И потому, окончательно поправившись и вернувшись в Вашингтон, я не упущу возможности снова посетить Флориду с одной из многочисленных экспедиций. Устроить побег будет нетрудно, и тогда я вернусь в одинокую церковь волшебного мира, где в окаменевшем лесу летают фантастические птицы, на берегах кристальных рек геральдическими саламандрами сверкают самоцветные аллигаторы и ночами среди деревьев носится просветленный человек, чьи руки сливаются в золотые колеса, а голова сияет короной ауры.

1963

The Illuminated Man. Первая публикация в журнале Fantasy & Science Fiction, май 1964.

Дельта на закате

Перевод М. Пчелинцева

Каждый вечер, когда над протоками и болотами дельты опускалась густая, крупитчатая мгла, змеи опять выходили на берег. Сидячие носилки стояли под навесом палатки; отсюда Чарльз Гиффорд в полудреме следил глазами, как гибкие тени, извиваясь, сползают по склонам. Последний отблеск заката лучом потухающего прожектора пробегал по сырым отлогим берегам, и в этом свете, матовом и голубоватом, сплетенные тела ярко блестели, почти фосфоресцировали.

Ближайшие протоки прорезали равнину в добрых трех сотнях ярдов от лагеря, однако по какой-то причине змеи непременно появлялись именно в тот час, когда Гиффорда отпускала вечерняя лихорадка. Она отступала, унося с собой ставшие уже привычными ежедневно возникавшие в горячечном бреду образы рептилий, и тогда он сидел в своих носилках, а змеи, материализация бредовых видений, ползли по берегам. Гиффорд непроизвольно оглядывал песок вокруг палатки, ожидая и здесь увидеть их бледные влажные тени.

– Самое странное, что эти твари всегда приходят в одно и то же время, – сказал он индейцу-слуге, появившемуся из-за палатки-столовой, чтобы прикрыть его одеялом. – Вот только-только тут еще ничего не было, а через какую-нибудь секунду они уже тысячами кишат по всему болоту.

– Вам не холодно, сэр? – спросил индеец.

– Ты посмотри на них, посмотри сейчас, пока совсем не стемнело! Это же чистая фантастика. Видимо, есть некий четко определенный порог… – Высоко подвешенная нога мешала Гиффорду смотреть, и он попытался поднять голову. По бескровному, обросшему бородой лицу пробежала болезненная гримаса. – Ладно, ладно!

– Что вы сказали, доктор? – Слуга, тридцатилетний индеец по имени Мечиппе, продолжал устраивать ногу Гиффорда поудобнее, не сводя с него прозрачных, оправленных в обветренное, испещренное прожилками черное дерево глаз.

– Я сказал, отодвинься к чертовой матери, не загораживай!

Бессильно опершись на один локоть, Гиффорд наблюдал, как последний свет вечера исчезает с изгибов дельты, а вместе с ним и последние образы змей. День ото дня летний жар прибывал, вечер от вечера их приходило все больше и больше – скользкие твари словно чувствовали, что лихорадка бьет его все сильнее и сильнее.

– Сэр, я принесу вам еще одеяло?

– Не надо, Христа ради.

Вечерний холод, зябкая дрожь, то и дело пробегавшая по донельзя исхудавшим плечам, – все это оставалось за пределами восприятия; теперь, после ухода змей, внимание Гиффорда полностью сосредоточилось на этом неподвижном, похожем на труп предмете, смутно проступавшем сквозь одеяло. Он изучал его как нечто постороннее: свое собственное тело вызывало у него куда меньше участия, чем безвестные индейцы, умиравшие в Таксоле, в импровизированном полевом госпитале. В индейцах ощущалась хотя бы пассивная отстраненность, неразрывное единство плоти и духа, ничуть не пострадавшее, а даже укрепившееся неудачей, постигшей одного из союзников. Именно такого фатализма очень хотел бы достичь Гиффорд. Даже самый занюханный туземец ощущал себя в единстве с необратимым потоком вселенских событий, соединял своей личностью больше