Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

он через окно вытолкнул меня в переулок за магазином, а оттуда – на соседнюю улочку, преображенную воздушной сеткой кристаллов в тоннель багровых и алых тонов. Мы остановились у первого поворота. Марканд махнул на лес, искрившийся пятьюдесятью ярдами дальше.

– Беги, беги! В лес, больше некуда!

Он прикладом подтолкнул меня вперед. На затворе его ружья уже скопилась серебристая изморозь, превратив его в средневековый кремневый замок. Я беспомощно шевельнул плечом. Самоцветные шипы искрились на солнце роем цветных светлячков.

– Рука, Марканд! Уже до плеча дошло!

– Беги – другого спасения нет! – Его сияющее лицо гневно замигало. – Камни попусту не трать, они не вечны.

Усилием воли переставляя ноги, я бросился к лесу и вступил в первую световую пещеру. Рукой я вращал, как неуклюжим пропеллером, и чувствовал, что кристаллы постепенно отступают. Мне повезло очень скоро выйти на приток реки, и я сломя голову помчался по окаменевшему руслу.

Не помню уже, сколько часов или дней я метался по лесу – чувство времени мне отказало. Стоило остановиться хоть на минуту, хрустальный воротник сковывал шею и плечи, и потому я час за часом метался между деревьями, и только совсем обессилев, валился на стеклянный берег. Тогда я прижимал к лицу драгоценные камни, срывавшие с него стеклянный чехол. Но сила их иссякала, грани тускнели, и камни превращались в грубые куски кремнезема.

В темноте я, вращая руками, пробежал мимо дома, где капитан Шелли стерег умирающую жену, и услышал, как он выстрелил в меня с веранды.

Наконец под вечер, когда над лесом сгущались рубиновые сумерки, я вышел на поляну, с которой лились на деревья звуки органа. Посреди ее маленькая церковь – золотой шпиль горел среди деревьев.

Вскинув самоцветную руку, я оттянул дубовую дверь и вошел. Надо мной, отраженное витражами, лилось на алтарь ослепительное сияние. Ловя волны музыки, я прислонился к ограде алтаря и протянул руку к золотому кресту, усыпанному рубинами и изумрудами. Нарост тотчас соскользнул с ладони коркой подтаявшего льда. Из моей руки, освобожденной от кристаллов, хлынул свет – словно открыли закупоренный фонтан.

Священник взглянул на меня из-за органа, не прекращая твердой рукой извлекать из труб могучую мелодию, которая, переливаясь бесчисленными обертонами, взмывала за окна, к расколотому солнцу.

Жизнь, как купол из разноцветного стекла, пятнает чистое сияние вечности.

Я провел с ним неделю – за это время растворились последние кристальные занозы в тканях моей руки. Целыми днями я стоял рядом с ним на коленях, простирая руку к звучащим над нами Палестрине и Баху. Когда смеркалось, когда солнце тысячами осколков осыпалось в ночь на западе, он прерывал игру и вставал на крыльце, всматриваясь в призрачные деревья.

Я запомнил его как доктора Томаса – этого священника капитан Шелли подвозил к причалу. Его узкое лицо мыслителя и спокойный взгляд, безмятежностью спорящий с нервными движениями рук, как спокойствие больного спорит со сжигающей его лихорадкой, маячили передо мной во время скудного ужина, который мы съедали на табуретке рядом с алтарем, укрывшись от холодного, бальзамирующего ветра за каменьями креста. Поначалу я думал, что он видит в моем спасении пример божественного вмешательства, и выражал подобающую благодарность. Он только загадочно улыбался.

Я не пытаюсь угадать, зачем он вернулся. Но теперь его церковь попала в окружение хрустальных занавесей и стояла словно в сердце ледникового грота.

Как-то поутру он подобрал тыкавшуюся в церковное крыльцо слепую змею с самоцветами вместо глаз и на руках отнес ее на алтарь. И проводил сухой улыбкой, когда она, вернув себе зрение, бесшумно скользнула под скамьи для молящихся.

В другой раз я, проснувшись на рассвете, застал его за одинокой евхаристией. Он немного смутился и за завтраком доверительно поведал мне: «Вы, может быть, удивляетесь моим поступкам, но сейчас как будто самое время испытать действенность святынь».

Он кивнул на преломленный свет, вливавшийся в цветные стекла окон, преображая витражные сцены из Писания в абстрактные картины ошеломительной красоты.

– Вам это может показаться ересью, но плоть Христова здесь с нами повсюду – в каждой призме, в каждой радуге, в десяти тысячах граней солнца. – Он поднял тонкую, одетую светом руку. – И видите ли, я боюсь, что церковь, как и этот символ, – здесь он указал на крест, – могла пережить себя.

Я не находил ответа.

– Простите… может быть, если вы уйдете отсюда…

– Нет! – настаивал он, раздосадованный моей непонятливостью. – Как вы не понимаете? Раньше я был настоящим отступником – знал, что Бог есть, но не умел в него верить. А теперь, – он с горечью рассмеялся, – события оказались сильнее меня.

Он жестом поманил меня через неф на открытое крыльцо и указал на сложившийся из хрустальных лучей купол, сиявший над лесом алмазами и кристаллами, как крепостная башня. В нем кое-где застыли почти неподвижные птицы с распростертыми крыльями – золотые иволги и красные макао в лужицах яркого света. Полосы цветов рябью растекались по лесу – блики тающего оперения, сливаясь, окружали нас бесчисленными кругами волн. Перекрывающиеся арки висели в воздухе как обетные ниши в городе соборов. Повсюду вокруг я без счета видел мелких птах, бабочек, насекомых, вливающих свои миниатюрные тела в корону леса. Он взял меня за плечо.

– Здесь, в лесу, все преображается и просветляется в последнем браке времени с пространством.

Под конец, когда мы стояли бок о бок перед алтарем, лицом к обратившемуся в стеклянную колоннаду проходу, убежденность его, как видно, поколебалась. Едва ли не в панике смотрел он, как клавиши органа покрываются пятнами инея, словно монетками из порванного кошелька. Я не сомневался, что он ищет пути для бегства.

Наконец, собравшись с духом, он сорвал с алтаря крест и, втиснув его мне в руку, с внезапной яростью, порожденной абсолютной уверенностью, грубо выпихнул на крыльцо, развернул к одному из смыкавшихся сводов.

– Туда. Убирайтесь! Ищите реку!

Я медлил, потому что тяжелый скипетр оттягивал мне руку, но он свирепо заорал:

– Скажите, что я приказал его забрать!

В последний раз я видел его стоящим, раскинув руки между смыкающимися стенами, в позе сияющих птиц; глаза его полнились чудом и облегчением, а первые круги света уже расходились от воздетых ладоней.

Я пробирался к реке, сгибаясь под тяжестью золотого креста, как Симон Киринеянин с рисунка в средневековом манускрипте.

Крест еще укрывал меня, когда я добрался до летнего домика капитана Шелли. Дверь стояла настежь, и сквозь нее я увидел кровать в центре огромного кристалла – в его заиндевевших глубинах, как на дне волшебного пруда, лежали рядом Эмеральда