Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

годовых циклов, чем самые упорные долгожители из европейцев или американцев, которые в одержимости постоянным ощущением уходящего времени ненасытно заталкивают в свои жизни один «важный опыт» за другим. Сам же Гиффорд – он успел уже это понять – просто откинул в сторону собственное тело, разведясь с ним, как с партнером по чисто функциональному, деловому браку, чья польза себя исчерпала. Столь очевидное отсутствие лояльности вводило его в тоску.

Гиффорд постучал рукой по своим костлявым чреслам.

– Не это, Мечиппе, не это делает нас смертными, а трижды проклятые наши эго. – он одарил слугу ироничной улыбкой. – Луизе это бы понравилось, как думаешь?

Слуга смотрел, как за столовой поджигают мусор. Он резко перевел взгляд на полулежащую в носилках фигуру. Диковатые глаза индейца, похожие на наконечники стрел, опасно поблескивали в маслянистом свете горящих веток.

– Сэр? Вы бы хотели?..

– Бог с ним, – отмахнулся Гиффорд. – Принеси только два виски с содовой. И стулья. А где миссис Гиффорд?

Мечиппе не ответил, и Гиффорд поднял на него глаза. Их взгляды на мгновение пересеклись, вспыхнули абсолютным пониманием. Пятнадцать лет тому назад, когда Гиффорд появился в дельте с первой своей археологической экспедицией, Мечиппе ничем не выделялся в кучке детей, приходивших к лагерю. Теперь это был индеец средних – для индейца – лет, линии, процарапанные на его щеках, совсем затерялись в густом переплетении морщин и шрамов; он стал большим знатоком палаточного фольклора.

– Мисс Гиффорд – она отдыхает, – загадочно сообщил Мечиппе. Пытаясь сменить тему и направленность разговора, он добавил: – Я скажу мистеру Лоури, а потом принесу виски и горячее полотенце, доктор.

– Хорошо.

С ироничной улыбкой на губах, лежа на спине, Гиффорд слушал, как шаги индейца мягко удаляются по песку.

С разных сторон доносились приглушенные звуки лагеря – прохладный плеск воды в душевой кабинке, обрывки разговоров на местном наречии, визг пустынной собаки, ждущей, когда наступит подходящий момент подобраться к помойке. Гиффорд постепенно погрузился в худое усталое тело, вытянутое под одеялом, подобно куче собранных в мешок костей, погрузился, заново оживляя затухающие осязание и давление в своих членах.

При свете луны белые побережья дельты сверкали, как отложения фосфоресцирующего мела, змеи гноились по склонам, словно возносили молитву полуночному солнцу.

Получасом позднее все они вместе сидели в полутьме. Массаж Мечиппе заметно оживил Гиффорда, он держал теперь спину прямо и жестикулировал своими стаканами. Виски на короткое время прояснил его сознание; обычно ему не хотелось говорить о змеях при жене, тем более при Лоури, но заметное увеличение их количества было достаточно важным для обсуждения фактом. Присутствовало тут и злокозненное удовольствие, хоть и меньшее теперь, чем прежде: видеть, как Луизу передергивает от одного упоминания змей.

– Но что особенно необычно, – объяснял он, – они появляются на берегах всегда в одно и то же время. Судя по всему, существует точный уровень освещенности, точное количество фотонов, на которое они откликаются, – вероятно, врожденный внутренний спусковой механизм.

Доктор Ричард Лоури, ассистент Гиффорда, исполнявший после несчастного случая обязанности руководителя экспедиции, смотрел на него, сидя на краешке складного стула. Он крутил стакан по соседству со своим длинным носом и ощущал крайнюю неловкость. Усажен он был с наветренной стороны от бинтов, свободно запеленывавших Гиффордову ступню, – одна из мелких, ребячливых пакостей, оживлявших интерес Гиффорда к окружающим, – и потому, задавая вопрос, осторожно повернул лицо в сторону.

– Но чем вызвано такое неожиданное увеличение их числа? Месяц тому назад они и поодиночке-то едва появлялись.

– Дик, ради бога! – Луиза Гиффорд с видом смертельно усталой великомученицы повернулась к Лоури. – Неужели это необходимо?

– На это есть очевидный ответ, – объяснил Гиффорд. – Летом дельта пересыхает и приобретает вид, который имели здешние полувысохшие лагуны пятьдесят миллионов лет назад. К тому времени гигантские рептилии уже вымерли, и доминирующим видом остались мелкие. Можно предположить, что эти змеи фактически несут в себе запись ландшафта, картину палеоцена, столь же отчетливую, как наши воспоминания о Нью-Йорке и Лондоне. – он повернулся к жене; свет дальнего костра, на котором сжигали мусор, подчеркивал вваленность пергаментных щек. – А в чем дело, Луиза? Не хочешь ли ты сказать, что не способна вспомнить Нью-Йорк или Лондон?

– Я уже и не знаю, способна или не способна. – она откинула со лба светлую выгоревшую прядь. – Лучше бы ты не думал все время про этих змей.

– Знаешь, последние дни я начинаю их понимать. Раньше меня приводило в недоумение, почему это они всегда появляются в одно и то же время. К тому же и делать мне больше нечего. Не хочу сидеть здесь и глазеть на проклятые эти ваши тольтекские развалины.

Взмахом руки он указал на невысокий песчаный хребет, четким силуэтом вырисовывавшийся на фоне белых, залитых лунным светом облаков и отмечавший собой край аллювиальной гряды в полумиле от лагеря. До случая с Гиффордом стулья всегда ставили лицом к разрушенному террасному городу, поднимавшемуся из чертополоха, которым порос этот хребет. Но теперь Гиффорда утомляло ежедневное зрелище обвалившихся колоннад и галерей, где работали его жена и Лоури. Он велел Мечиппе снять палатку и развернуть ее на девяносто градусов, что давало возможность смотреть, как последние лучи заката гаснут над западной дельтой. Пламя горящего мусора, на которое они смотрели сейчас, создавало хоть какое-то движение. Однажды вечером, глядя на бесчисленные протоки, ручейки, болотистые берега, извилистые очертания которых становились все более и более извилистыми по мере того, как в результате летней засухи падал уровень воды, он увидел змей.

– Это, конечно же, просто нехватка растворенного кислорода, – произнес Лоури. Он заметил, что Гиффорд смотрит на него неодобрительно, почти с отвращением, и неожиданно переключился с физиологии на психологию: – По мнению Юнга, змея в первую очередь является символом бессознательного, и ее появление всегда свидетельствует о душевном кризисе.

– Тут я, пожалуй, соглашусь. – Чарльз Гиффорд делано рассмеялся, покачал подвешенной ногой и добавил: – Я просто должен так поступить. Ведь правда, Луиза? – Но прежде чем жена, с отрешенным выражением лица глядевшая на костер, успела ответить, он продолжил: – Хотя, если по правде, я не согласен с Юнгом. Для меня змея – символ трансформации. Каждый вечер ближе к закату здесь воссоздаются огромные лагуны палеоцена, воссоздаются не только для змей, но и для вас, и для меня тоже, стоит нам лишь вглядеться. Недаром змея символизирует мудрость!

На лице Ричарда Лоури читалось крайнее сомнение; он слегка пожал плечами.

– Вы не убедили меня, сэр, – сказал он, не отрывая глаз от своего стакана. – Это только первобытный человек вынужден был ассимилировать в своей психике события внешнего мира.

– Вот именно, – возразил