Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

все, конечно, но многие. Те же, кто пытается играть нашу карту, зачастую оказываются теми еще клоунами. Результат? Да. Хороший? В моменте — взрывной. В долгую — сущая катастрофа. Пока на западе не одобрят, мы и не замечаем. Что превращает нашу науку из суверенной во вторичную, зависимую и удобную для манипуляций из Парижа, Лондона и Берлина.

Мама промолчала.

Я же резюмировал:

— Так и живем. Потихоньку ломаю им и нам опасные для нас смыслы. Создаю выгодные. Подспудно пиная вредные идеологии и угрожающие нам течения. Но главное — пытаюсь разрушить многослойный конструкт британской агентурной сети и европейские союзы.

— Почему? Чем тебе союзы не по нраву?

— Чем? Так они отчаянно воняют большой войной по типу Тридцатилетней. Оно нам не надо. Если бы за пределами нашей западной границы такая война началась — да слава Богу. Мы бы продавали им патроны. Но отсидеться-то не получится.

— Германия и Австро-Венгрия пока стоят крепко. — заметила Мария Федоровна. — Пока ты бьешь лишь по нашим друзьям.

— Они не друзья, мама. А Германия… ну несколько ударов я по ней уже нанес. — произнес я и подмигнул.

— Так это был ты! С телеграммами! — вскинулась императрица. — А чего голову морочил?

— Свита, мама. Ваша свита. Она же глаза и уши европейских столиц. И я не мог себе отказать в желании отправить их искать черную кошку в черной комнате, особенно когда ее там нет. Правильно было бы, конечно, отправлять их искать черного дога в черной комнате, особенно когда он там есть, причем злой и голодный. Но, увы, миражи редко кусаются. А так — пускай себе воздух ситечком процеживают в поисках привидений.

— Какой ты… — покачала она головой.

— Они — враги. Их цель — нас уничтожить. И нас как династию, и нас как державу.

— Ты сгущаешь краски.

— Скорее сглаживаю углы. Впрочем, неважно. Так кто тебя сподвигнул на это? — кивнул я на большой амбарный ключ. — Хладное железо, полагаю. Должно защищать от фэйри.

После чего протянул руку и с некоторым усилием взял ключик, она не хотела отдавать. Покрутил его в руке и вернул маме. Заметив:

— Чего только люди не придумают.

Она задумчиво посмотрела на ключ.

— Так это все выдумки?

— Разумеется. Я их сам и придумал.

— ТЫ⁈

— Вот только не говори, что ты удивлена. — расплылся я в улыбке.

— А как же внезапное выздоровление?

— Ты же знаешь, я всегда любил пародии. Мне не составило труда имитировать. Кушали мы все очень плохо с подачи какого-то идиота, из-за чего каждый из нас легко сошел бы за чахоточного. Труднее всего было находить кровь для каждого кровохаркания.

— Так ты не болел⁈ — ахнула императрица.

— Нет, конечно. Просто я устал. Меня все достало до чертиков, и я решил улизнуть с этого дурдома. Но… передумал.

— Почему?

— Дюма, мама. Дюма. После прочтении Трех мушкетеров я почувствовал удивительный укор совести. Не пересказать. Мне стало стыдно, что я могу дать бой, но предпочитаю сбежать. Вот она настоящая литература! А не все эти душевные терзания и прочая отрава.

— Хм… но лейб-медик…

— Он давно спился, мама. — перебил я ее. — А остатки воли я ему сломал. Это было несложно. Люди вообще в наши годы слабенькие, дохленькие.

— А характер с привычками?

— Я просто позволил себе быть тем, кем всегда хотел. Если что, братец Ники вообще ни разу в жизни не сделал того, чего желал. Отчего бесконечно несчастен и именно из-за этой причины влюбился беззаветно в Алису. Он считает, что она, та самая женщина, которая увидела в нем не забитого сопляка, а мужчину.

Мария Федоровна чуть нахмурилась. Недовольно хмыкнула. И задала следующий вопрос:

— А знания? Откуда они?

— Ответь, кто тебе прислал ту тетрадку, и я отвечу, откуда они.

— Виктория.

— Это старый шарик жира на трясущихся ножках? — ахнул я.

— Ну хоть когда-то ты бываешь удивлен, — хмыкнула Мария Федоровна. — Теперь твой ответ. Откуда?

— Прежде всего я весьма наблюдателен и многое подмечал. Это беда всех пародистов. Только раньше я по юности и глупости много не понимал и не осознавал.

— Но ты знаешь даже то, чего не знают иные.

— Очень мало, мама. Очень мало. Увы. Это последствие снов. Мне уже несколько лет время от времени снятся сны. Разные. В основном всякая муть, но бывает и проскакивает что-то отдаленно похожее на будущее. Его варианты. Почему я говорю о врагах? Потому что видел многое и кое-что уже проверил. Почему я говорю о большей войне и катастрофах? По этой же причине. Можно считать это играми разума, но кое-что проверяется.

— И твое это оружие…

— Да. Попытка реализовать идею. Ты же видишь — я постоянно провожу много опытов и все проверяю. Мало ли? Основная ценность тех снов не конкретные знания или технологии, а идеи. Возможность иначе взглянуть на привычные вещи. Так-то все, что я делаю, могли сделать и без меня, но не сделали. Ну хорошо — почти все.

— А враги… что ты такого видел?

— Будущее не предопределено. Мы сами своими руками его творим, а не какой-то там дух времени. Оно рождается из наших поступков, поэтому меняется постоянно. Но… один из сценариев произвел на меня особое впечатление. — произнес я и попробовал вспомнить эпизод из фильма; минуту помедлил, после чего продолжил чуть дрогнувшим голосом. — Я видел момент, когда мой брат, женатый на Алисе, был свергнут в ходе революции, а потом расстрелян. В подвале Ипатьевского дома Екатеринбурга. Видел, как ему пуля пробивает лоб. Видел, как его дочек добивают штыками. Видел, его безнадежно больного сына, грудь которого окрашивается кровью. И видел, что сын Эдуарда, который правил в те годы, отказал ему в убежище, запретив всей семьей посещать Великобританию. Что и обрекло их всех на смерть. Как и многих других членов фамилии. Единицы смогли сбежать, остальных убили. Выжгли весь дом. Идиотские законы империи, к слову, привели к тому, что уже через полвека у нас не осталось ни одного законного представителя среди сбежавших и выживших. Доигрались.

Мария Федоровна молча переваривала.

— Мама, это всего лишь сон, — приобняв ее, повторил я.

— Сон… — как-то глухо произнесла она.

— Конечно.

— Добивали девочек штыками… — тихо-тихо произнесла она.