Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

Не в марании бумажек.

Не в воровстве.

Нет.

Здесь было что-то от гоголевского ощущения, описанного словами Тараса Бульбы, когда даже у самой последней подлюки, каков он ни есть, есть крупица русского чувства… Смешно и наивно, так-то. Если не забывать о том, что все эти чиновники ведь вырастали из людей. Но оказавшись в системе, были вынуждены следовать правилам и обычаям этой самой системы, чтобы из нее не вылететь.

Откуда внутренние противоречия.

Не страны, нет. Этих самых людей. Что позволяло на гниющем теле аппарата паразитировать всем, кому не лень… И объясняло феномен реформ 1860-х, которые были поддержаны широкими слоями, в общем-то, консервативного общества, которые в конце 70-х заглохли и в 80-е превратились в реакцию контрреформ самого карикатурного и раздражающего толка…

Хотя… охранительство — это ведь не консерватизм. Нет. Это обычное вахтерство, не более…

В оригинальной истории не нашлось точки кристаллизации, которая бы агрегировала тех, кому хотелось изменить что-то к лучшему. Николая II, в силу своих личных качеств, оказался персоной совершенно неудачной для всего, кроме семейной жизни. И окружение держал под стать. Конечно, во время первой революции промелькнул Столыпин, который имел все шансы стать русским Бисмарком и той самой точкой кристаллизации, но… ничего не вышло. В том числе и потому что Николай в какой-то момент стал его бояться больше революции. А когда боишься перемен и модернизации больше бунта, заканчивается это всегда очень плохо и для тебя, и для страны.

Вот.

А в этом варианте реальности желанной точкой кристаллизации стал я. И ко мне потянулись люди… Макаров, братья Обручевы, Зволянский и Рачковский, Нобель и Гукасов с компанией… Вокруг меня словно ком налипал на каждом шагу. Да, каждый из них шел со своими целями, но их вполне устраивал я, как арбитр и лидер, что олицетворял реформы и модернизацию. Как в свое время Петр Великий. Ведь за ним именно потому и пошли, что реформы давным-давно назрели и даже перезрели, а отставание из-за ориентализации и борьбы с «тлетворным западным влиянием» стало совершенно неприемлемы. Более того — опыт его отца — Алексея Михайловича, показал путь. Успешно и однозначно, не оставляя никаких вариантов. Из-за чего элиты и закрывали глаза на все, включая метания, беспробудное пьянство и совершенно дикое поведение монарха. Да и большевики в насквозь правой стране[1] сумели удержаться по той же причине. В них поверили сердца, что жаждали перемен…

Сейчас ситуация складывалась аналогичная.

Большую часть проблем следовало бы решить лет сто назад или даже двести, а местами и того больше. Как замечал один политик, кое-какие беды восходили чуть ли не ко временам печенегов. Без всяких шуток. Но их не решали. Они копились. Ферментировались. Настаивались. Порождая все более и более гремучую смесь удивительной токсичности…

До доклада в Адмиралтействе еще оставалось время и немалое, поэтому я решил немного прогуляться. Рассчитывая, что через продолжительные пешие вояжи смогу восстановить сон. Пусть и не сразу. А то порой казалось, что сознание немного плывет и даже чуть подглючивает, что ли.

Вышел, значит, я. И пошел бродить, благо, что погода стояла хорошая.

Моя личная охрана на паре автомобилей ехала сзади. Отставая шагов на сто. Формально на машинах не было написано, чьи они, поэтому это давало мне определенное пространство для маневра и живого наблюдения.

Пройдя по набережной, я свернул в сторону Исаакиевского собора.

Дошел до него.

Поглядел на крышу, вспоминая, как в прошлой жизни поднимался туда много раз. Как мне это нравилось. Особенно вечерами в осеннее время, встречая закаты.

Стало тоскливо.

Прошлая жизнь казалась проще, понятнее и ближе, чем эта. Честнее. Да, я там тоже много играл разные роли, но не настолько масштабно. Здесь же я жил игрой…

И тяжело вздохнув, я хотел было уже пойти дальше, как услышал голос:

— Устал?

Повернувшись на звук, я увидел нищего, который сидел на каменном парапете. Причем, как мне казалось, еще несколько мгновений назад его там не было или я не придал ему значение. С виду ничего особенного. Тряпье старое, рваное, но на удивление чистое и не воняло. Видимо, под дождиком недавно промылся основательно.

— Вы ко мне обращаетесь? — поинтересовался я, продолжая его рассматривать.

— Нас тут только двое, — оскалился нищий. — До твоей свиты далековато. До других прохожих еще дальше.

Я покосился на авто.

Действительно, отстали уже шагов на сто двадцать. Вон — остановились. Ждут, заметив, что я болтаю. Да и вокруг людей было удивительно мало. Так тут случалось, но нечасто.

— Устал. — горько усмехнувшись, ответил я.

— Так объяви антракт. Кто заставляет тебя играть акт за актом в этой безумной пьесе?

Я улыбнулся.

Для нищего мой собеседник говорил странно. Но в жизни всякое случается.

— А вы, любезный, я погляжу, близки к театру?

— Ближе некуда. — улыбнулся визави.

— Выступаете?

— А как же? Но больше на подмостках[2]…

Не знаю почему, но этот человек мне нравился. Было в нем что-то притягательное. С виду — опустившийся до самой крайности. Но чувствовался стержень и странное чувство юмора. Да и алкоголем не вонял, что удивительно. А без него выжить на улице было сложно.

— Да мы все на этих подмостках всю жизнь и пляшем, — хохотнув, произнес я. — Вся наша жизнь — игра.

— Все так. Но мало кто это понимает, и оттого не все играют.

— Отчего же? Я думаю, что играют все. Просто многие почему-то полагают, что умное лицо делает их роль умнее, а серьезность добавляет весу их глупостям.

— Вот и я о том. Разве это игра? Халтура. — улыбнулся нищий, глаза которого сверкнули.

А я задумался.

Градус необычности собеседника повышался.

Этот взгляд.

Допустим, нищие разные и некоторые из них весьма отчаянные. Но этот человек точно знал, кто я. Понимал, что те ребята на машинах — со мной. И вел себя… интересно.

— И проснется он тогда, и ударит горемычный о полы руками, — продекламировал нищий.

Я прищурился.

Рука невольно потянулась к револьверу, но я остановил ее усилием воли, что вызвало широкую улыбку визави.

Это было странно.

О Гоголе и том монологе Тараса Бульбы я никому не рассказывал, хотя именно об этом и думал последние дни, пытаясь объяснить феномен происходящего. Но со стороны этого не знал никто.

Я наклонил голову, рассматривая