Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

военно-морской ураган, они натурально не знали куда деваться. Кадровые перестановки ведь не проведешь — это императора надо тревожить, а страшно — вон императрица волчицей смотрит. И приструнить меня не могли, равно как и Суворина. Просто опасаясь вовлечения Александра III…

— Как все прошло? — спросил Никита в конце прогулки.

— Переживаешь? Уж столько дней прошло.

— Не к добру такие видения, — серьезно произнес казак.

— Брось. Это все муть.

— Вы стольким врагам жизнь отравили, что я не удивлюсь их попыткам привлечь хоть чертей, хоть демонов.

— Это была обычная усталость.

— А если нет?

— Это бы повторялось и сводило меня с ума. А я внимательно слежу за происходящим.

— Вы уверены?

— Разумеется. Да и как иначе? Я — христианин. Грешный и далеко не самый лучший, но христианин.

С этими словами я достал нательный крестик, поцеловал его.

И замер.

Нижней его луч был отломан. Как? Спросите, что полегче. Может, скрытая трещина аукнулась. Может, часто изгибался по чуть-чуть под мундиром. Или еще что? В общем — я не знаю. Я и заметил-то это только что.

Казаки переглянулись.

— Ничего не говорите, — произнес я.

— Это тоже наваждение? — с сомнением в голосе спросил Никита, Ермолай же чуть улыбнулся.

— Именно так. Случайности и наваждение.

— А если нет?

— Скажи, ты хоть один раз в своей жизни встречал настоящего демона, ведьму, мага, домового, кикимору, вампира? А проявление божьей воли, которое можно было безошибочно отделить от случайности или наваждения? Или ты думаешь, что богу нужно прятаться в тенях, являя свою волю?

Никита хмыкнул и кивнул на меня.

— Что?

— Так вы и есть, Георгий Александрович, такой человек. Если бы все не происходило на моих глазах — никогда бы не поверил.

Я устало вздохнул и отвернулся от них к Неве. А он продолжал:

— Раньше ведь глянешь — неясно в чем жизнь теплится. Не человек, а цыпленок. И взгляд. Любопытный и подвижный, но слабый, испуганный. Что ребенок. Я же помню тот день. Упали вы тогда. И в вас словно все нутро заменили. Был кулеш, а стал какой-то огонь особый. Вы ведь и меня, и Ермолая тогда обошли. И помню, как вы смотрели… вы и сейчас также часто смотрите. Я такой взгляд только у казаков да горцев встречал, что с ножа кормятся. Да и то — далеко не у всех. У них борьба всякая вызывает какое-то странное веселье… восторг… счастье…

Я продолжал молчать.

— А потом, — добавил Ермолай, — вас словно выворачивать начало, словно вам в этой жалкой шкурке было тесно.

— Да, — согласился Никита, хохотнув, — как только ее не порвало.

— И было хорошо видно, как вы изнываете от своей немощи. Словно привыкли к другому телу, к другой силе, к другим движениям. — пояснил Ермолай.

— И вы все равно остались рядом? — глухим голосом спросил я.

— Так мы первое время псалмы читали и молитвы. — произнес Ермолай. — Тихонько читали, чтобы вы не видели и не слышали. Но вы на них никак не реагировали. И сами в храм ходили. Зевали там, правда, но в том беды никакой — тесно и душно. Мы и сами порой тем же грешим. Хотя отец Афанасий за сие ругал, дескать, грешники.

— А чего тут отпираться? — хохотнул Никита. — Грешники и есть.

— Зевота же — не беда. Ежели человеку в храме вздремнуть хочется — точно не нечисть. Спать там, где тебе не рады, мало кто пожелает.

— И все? Так просто?

— Чего мудрить-то? — улыбнулся Ермолай. — Ваша натура нам люба. От крестного знамени не дымитесь. Намаз не совершаете. Да и родичи… — осекся он.

— Говори уже, — хохотнул я.

— Вы простите, Георгий Александрович, но глянув тут на родичей ваших, мы ужаснулись. Почитай ни одного стоящего человека. Это же страшно… это же… мы вспомнили ваши слова о паровозе, что летит под откос.

— Что? Неужто совсем не одного?

— Мамаша ваша мало-мало делом занята, но по-своему, по-бабски. Дед старый, Михаил Николаевич понимание имеет. Да и все. Остальные же… и говорить не хочу. — махнул рукой Ермолай.

— А Александр Михайлович? Сынок Михаила Николаевича?

— Разумение есть, но дух слабый. Его братья еще слабее.

— А дядя Вова?

— А чем от Борова отличается? Гребет под себя и ни о чем ином не думает.

Я хмыкнул.

Все еще не поворачиваясь.

В голове предательски прошелестела мысль о том, что свидетелей нужно зачищать. Но я от нее отмахнулся. Ребята ведь сделали свои выводы и пошли за мной. Сами. И еще друзей-товарищей стали подтягивать.

Это ценно.

Это очень ценно.

Но…

— Это, конечно, забавно… быть единственным проявлением мистики в собственной жизни. — произнес я.

— Потому мы и встревожились.

— Благодарю, но мне просто нужно нормально отоспаться. Как вы видите — проблема не повторяется. Здоровый сон очень благотворно действует. А вообще, надо бы баньку и напиться, чтобы все эти глупости окончательно из головы выгнать.

— А монета на ребре?

И мысль о зачистке свидетелей проскочила в голове вновь. Впрочем, также быстро улетев. Я хотел было уже что-то сказать, как заметил пролетку. Открытую. В которой пассажиром сидел… Бисмарк.

Он для меня и человеком-то не был.

Образ.

Фигура истории.

А тут вот он — живой.

Пролетка подъехала.

Отто вышел.

Окинул взглядом нашу компанию, что стояла возле автомобилей у входа во дворец. И безошибочно выхватил взглядом меня. Кивнул. И направился именно ко мне.

— Доброго дня, Отто Карлович, — произнес я, делая шаг вперед и протягивая руку.

— Доброго дня, Георгий Александрович, — ответил он на русском, хотя и с заметным акцентом, принимая рукопожатие. — Признаться, совершенно отвык от такого обращения. Давно это было.

— Порой прошлое нас преследует, — заметил я с вежливой улыбкой, переходя на немецкий язык. — Прошу.

Мы прошли к парадному входу.

Я пропустил гостя вперед.

Тамбур.

Открылась внутренняя дверь. И Отто замер, издав какой-то кряхтящий, сдавленный звук.

Выждав секунд пятнадцать, я хлопнул его по плечу и произнес:

— Англичане придумали хорошую историю. Почему бы ей не воспользоваться?

Он хмыкнул.

Я обогнул его и пошел вперед. Прямо от дверей к лестнице. Говоря на ходу:

— Холл первого этажа я уже завершил.