Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Нет! — вскинулся брат.

— Ты думаешь? — усмехнулся я.

— Я никогда такого не устрою!

— Устроишь, братец. Обязательно устроишь. Или начнешь сам наводить порядок и прольешь немало крови, или доведешь все до ручки, и уже Гражданская война все в крови утопит. Вариантов-то нет. Никаких. И я на это добровольно не подпишусь. Помогать буду. Но на себя брать? Ищи дурака.

Я хлопнул его по плечу и вышел.

Признаться, мне достали эта бесхребетность Ники. Поэтому я впервые вывалил на ему все, что думал. Просто достало. Этот придурок даже в бега податься не мог решиться ради женщины, который был совершенно одержим. И хочется, и колется, и мама не велит во всей красе. Хоть в учебники его как пример вставляй…

Вышел.

Поглядел в зеркало.

Оправил мундир капитана 2-го ранга. И было пошел, как заметил — отражение в зеркале мне подмигнуло.

Я остановился.

Понаблюдал за картинкой, ища несоответствия. И ничего.

— Показалось, — прошептал я.

Стряхнул несуществующую пылинку с плеча, как агент Соколов из последнего фильма Гайдая. Чуть скривился, так как знаменитого звука не последовало. Хмыкнул. И пошел в зал.

И только вошел, как командир лейб-гвардии гусар поднял бокал, громко крикнув:

— За императора!

Мотив-то простой. Офицеры знали о суровой диете императора и помогали ему хоть немного послабления выбить.

Императрица нахмурилась.

Она просекла. Поэтому взяла мужа за руку крепче. Но остальные офицеры да генералы тост поддержали, и почти сразу за возгласом одного человека прогремело громовое:

— За императора!

Я же покачал головой, буркнув под нос:

— Клоуны. — сам не понимая, что именно комментируя.

— Кто? — поинтересовался Бисмарк, который сидел на кресле недалеко от входа.

— Отцу нельзя пить. По здоровью. — нашелся я, подбирая подходящее оправдание.

— Признаться, мне до сих пор стыдно за мой визит. Так растрогался из-за всех этих фокусов, что даже поговорить о деле не смог.

— Отто Карлович, вы отлично держались для неподготовленного человека. Иных гостей мне оттуда приходилось выносить. А других по набережной ловить.

— Не перебор?

— Перебор. Но шутку надо довести до конца. Слухи-то уже пошли. Прямо предвкушаю выражение лица этих мистиков, когда я их приглашу туда. Для человека, который плохо учил физику и химию, мир полон магии, не так ли?

— Шуточки у вас… — покачал головой Бисмарк, впрочем, беззлобно. — Но, право слово, не отказался бы взглянуть на лицо лорда Розбери, шагнувшего в холл.

— Я хочу декоративные панели стены отделать белыми кристаллами так, словно это пещера, вырубленная в монолите странного минерала. И справа оформить небольшую пещеру. Метра три на три. А там, в глубине два огромных глаза змеиных поместить. Вот такого размера. И чтобы они время от времени открывались и закрывались.

— Глаза с пещерой делать не стоит. Уйдет ощущение таинственности. И я бы стены сделал черными и свет приглушил. Чтобы стены тонули в тенях и пропадали границы помещения.

— Хм… возможно. — заинтересованно произнес я.

— А что вы хотите поставить дальше? Я бы добавил автоматонов, но с электрическим приводом. Горгулий тех же, которые внезапно открывали бы глаза и махали крыльями. Или что-то еще.

— Я думал про автоматон. Хотел поставить статую Вольтера в полный рост, который переминался бы и поправлял шляпу. И идея с глазами меня не оставляет, но никак не могу придумать, как сделать так, чтобы они следили за человеком. Мы проводили опыты с нажимной панелью, но, если на площадке больше одного человека, возникают проблемы. Механика сбоит. Хотя…

— Что?

— Есть такая штука — голограмма. Грубо говоря, это рельефная картинка, сделанная особым образом и залитая в стекле. Она меняется в зависимости от угла зрения. С ее помощью можно сделать так, чтобы наблюдателю всегда казалось, что глаза смотрят именно на него.

— Боюсь себе представить, во что мы сообща можем превратить этот дворец. — хохотнул Бисмарк.

Я хотел было уже что-то ответить, но тут отец попросил внимания. И мы вместе с Отто Карловичем отправились ближе.

— Господа, — произнес Александр, — в Европе почти не осталось владетельных домов. Это ужасно. И сегодня я хотел бы немного исправить это печальное обстоятельство. Уильям, подойдите, — позвал он отца Консуэло.

Тот так и сделал. И император продолжил:

— Завтра я предлагаю всем поехать в Гатчину и в спокойной обстановке обсудить помолвку вашей дочери Консуэло и моего сына Георгия.

Уильяму, который уже мало-мало русский понимал, хотел было что-то ответить, но Александр 3 остановил его жестом.

— Но это будет завтра. А сегодня я хотел бы сделать сыну еще один подарок, о котором он просил.

Император протянул руку в сторону и ему протянули небольшой декоративный тубус. Он принял его и произнес:

— Сим жалую вам остров Гларониси в наследственное суверенное владение. И вместе с ним графское достоинство.

Уильям принял тубус с совершенно растерянным видом.

Не ожидал.

Никто из присутствующих не ожидал. Вон какие лица у всех.

Улыбалась только Мария Федоровна — человек, который провернул эту сделку. Что было непросто. Очень непросто. Даже несмотря на то, что король Греции был ее родным братом, а сам остров — кусок скалы в архипелаге Киклады, на котором селились только чайки. Очень уж брыкались греческие элиты, не желая отдавать даже это. Но когда сумма достигла трех миллионов рублей — сломались и решили не ждать трамвая…

[1] Ордена по обычаям тех лет награжденный заказывал сам. Как правило.

Эпилог

28 апреля 1894 года. Санкт-Петербург

Прием завершился ближе к утру.

Мы с Консуэло даже потанцевали немного, что позволило ее чуток потискать. А физический контакт он всегда хорош и заменяет многие часы бесед любой увлекательности.

Взял за талию.

Прижал к себе.

Взглянул прямо в глаза с однозначным желанием.

Прошептал на ушко несколько ласковых слов. Прямо во время танца. Где вел ее уверенно и твердо, реализуя преимущество в силе.

И… да и все.

Уже этого хватило, чтобы настроить ее ко мне куда мягче и с большей заинтересованностью. Открывая возможность для приятного разговора по душам. Пробиваясь через ее холодок и настороженность.

Очень полезный разговор.

Я бы даже сказал — ключевой. Ибо я сумел вычленить главное — ее зацепили мои