Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Это можно изменить. Ничего не предопределено. Вся жизнь — это бесконечное распутье, развилка, перекресток. Или ты думаешь, что статую Гекаты в Нью-Йорке поставили по ошибке? О нет. Это было частью оккультного ритуала, который я им сломал.

Она вскинулась, но промолчала.

— Это можно изменить, и я это меняю. Как могу. Власти и влияния у меня нет, поэтому и работаю через смыслы и идеологию. Хотя это крайне сложный участок, которым у нас традиционно пренебрегали.

— Повторюсь, Германия и Австрия все еще крепко держатся друг за друга. А ты бьешь по нашим союзникам. Пусть мерзким, но союзникам. Германия же полна ненависти и презрения к нам.

— Германцы уважают только силу и результат, а не эту отраву гуманизма и пацифизма, которую у нас расплодили.

— Это не отрава, а столпы христианства!

— Христианство очень разное, мама. Понимаешь? А гуманизм и пацифизм культивируют только в тех, кого собираются сожрать. Когда с овец больше нельзя стричь шерсть, их забивают на мясо. И очень важно, чтобы они не дергались, считая себя стадом богоносцем, что спасает своей жертвой весь мир. Ты разве не обращала внимания на то, что там, за западной границей у нас превозносят только ту русскую литературу, которая развивает тут культ ничтожества. У нас ведь своего ума нет. Мы на Париж смотрим, на Лондон, на Берлин. Не так ли?

— И Константин Петрович…

— Он был истинным аспидом, — перебил я ее, — который все эти десятилетия отравлял как мог саму суть здорового консерватизма. Выхолащивая его в отвратительную гримасу мракобесия и предельно тупого охранительства. Отвращая от него всякого, у кого есть хотя бы капля разума. Он работал не на Россию. Он работал на Англию, мама. Всю свою жизнь. Посмотри на папу. Именно он сломал ему мозг, отвратив от правления и навязав кучу бреда. Посмотри на Николая. То же самое. Победоносцев — это сущая отрава. Яд. Коррозия.

— И ты его убил.

— Я надеялся, что он уйдет в отставку, мама, так как в нем давно уже не было ни стыда, ни совести. Поэтому на все инсинуации он не отреагировал бы. И я планировал еще каскад ударов, чтобы его дискредитировал. Подкачало сердце. Не выдержало. Старый.

— Жорж, ты чудовище. — покачала она головой.

— Я волкодав, мама. Волкодав. Который не боится испачкать свои руки в крови чудовищ.

— И как далеко ты пойдешь?

— Это неправильный вопрос.

— Да? И какой же правильный?

— Ты должна была спросить меня: Сынок, достаточно ли крепка твоя вера, чтобы пойти так далеко, как потребуется?

Она промолчала. Я же усмехнулся:

— Þat mælti mín móðir… Ты думаешь, я просто так вспомнил тогда эту песню?

Она продолжала молчать, думая. Лишь покосилась на меня.

— И давно? — спросил я после небольшой паузы, кивнув на амбарный ключ.

— Месяц назад.

— Вот старая калоша, все никак не сдохнет, продолжая отравлять планету… — покачал я головой. — Наверное, скупаешь сейчас всякие сведения о фейри?

Она не стала отвечать, хотя мимика выдала ее с головой.

— Только папку общества «Аненербе» не покупай.

— Почему?

— Купила уже, значит. Зря. Я бы тебе оригинал дал почитать.

— Как оригинал?

— Как-как? Мама, ты как ребенок. Ты что, серьезно во все это веришь? Мама, я сам эту всю мистику и накрутил. И папку ту я придумал. Точнее, мы ее с Петром Ивановичем Рачковским под пиво сочиняли, ухахатываясь. А потом переводили подходящим образом.

Она хлопнула глазами.

Молча.

Как рыба.

Потом еще раз.

Я же добавил:

— Сколько ты заплатила-то? Я верну. Мы этой пургой сейчас как горячими пирожками торгуем. И прямо сейчас сочиняем другой том с куда более увлекательными историями.

— Какой же ты… о боже… — схватилась она руками за лицо и невольно ударив себя ключом по брови. — Ой! — воскликнула она.

— Надо распустить слух, что от фейри помогает не хладное железо, а какое-нибудь сильное средство от запора. Может быть, хотя бы один идиот сдохнет, изойдя натурально на говно.

Мария Федоровна засмеялась.

Сначала нервно, а потом заливисто. Аж слезы пошли.

Нервы.

Ключ она зашвырнула в сердцах.

И смеялась… смелась… смеялась…

— Мама, ты сейчас вся вытечешь и растаешь как Снегурочка. Может водички принести?

— Боже… Жорж… ты просто невыносим… но это все бесподобно… я… я не могу подобрать слов. Ты хоть понимаешь, что ты сделал?

— Пекусь о державе как могу, — развел я руками.

— Ты знаешь, что в Париже уже создали храм «Древних», в котором поклоняются тебе?

— Мама, королева Виктория дразнила Николая Павловича, называя его человеком с необработанным умом. И насмехалась над его глупостью. И вот англичане столкнулись с тем, чей ум обработан и хорошо заточен. Легче им стало?

— О да… — покачала она головой. — Феечка ты моя.

Она снова зашлась смехом и удалилась.

А вечером мне передали акт, подписанный отцом с обширным поясняющим письмом. Видимо, разговор наш ее убедил… или нет… или она решила делать ставку на меня, как на инструмент спасения династии. Иначе бы ни в жизнь не доверили в мои руки целый полк и полный карт-бланш по его трансформации. Отлично понимая, что такое «потешные войска» и какую роль они сыграли в истории России…

[1] Полфунта это где-то двести грамм.

Часть 3

Глава 8

12 апреля 1894 года. Санкт-Петербург

Я чувствовал себя отвратительно.

Сна не хватало.

Не потому, что я не мог себе его позволить, а просто просыпался ни свет, ни заря и сидел как сыч. Дела при этом не ждали…

Адмиралтейство находилось у меня за окном. И именно там было назначено заседание по итогам моего визита в Нью-Йорк и Филадельфию.

Я подал докладную записку на имя Макарова, и тот это все организовал. Не сразу, но масштабно.

Это все выглядело странно.

Однако я замечал за собой растущее влияние. Настолько сильно и быстро, что я слегка терялся. Приходя к выводу, что переход многих из служилого сословия на сторону Советской власти случился не просто так, и отнюдь не под соусом идеологии, а через восприятия Союза как «новую веху» и надежду на обновление. И что в имперском аппарате хватало людей, которых уже в 1890-е тошнило много от чего. И что люди уже тогда искали и