Путь в пустоте - Данила Скит

— Твоя рана не спросит сколько и что весит, — Марк подошел ближе. — А это что за девчонка?

— Не знаю. Хватается за Нэввида и не отпускает, — вставая, ответила Медея.

— Это вряд ли, — Марк внимательно оглядел засохшую девушку. Посмотрел на Нэввида — тонкая рана была заметна, но края ее высохли и исказились временем. Было не разобрать, кто на самом деле его убил. Опоздать с уничтожением улик на четыреста лет оказалось не такой уж плохой идеей. — Кто знает, как было на самом деле… займитесь его телом, а с ней я сам разберусь.

Что бы ни случилось в прошлом, оно не отпускало Нэввида до сих пор. И непонятно, как мертвая тварь доползла до издохшего храмовника, и дважды неясно, на кой черт он ей понадобился. Обычно гости из потустороннего мира чурались крестоносцев задолго, как видели их, чуяв стальные мечи каким-то внутренним чутьем, и неважно, мертв тот крестоносец или жив. Они шипели на них и пятились в бессильной ярости, а уж если издохли сами, так подавно не лезли к собственным убийцам и не хватали за руки. Может, он не до конца ее порезал? За четыреста лет девка так и не отошла от Нэввида, но вроде, не шевелится. Видимо, вторая вспышка окончательно ее прихлопнула. Тело девушки высохло до костей, но, если приподнять тонкие хрупкие губы, наверняка можно увидеть острые, словно бритва, зубы.

Незачем девчонкам глазеть на то, чего он и сам не понимал, решил Марк. Паника на корабле ему была ни к чему. Недавно он нашел скелет большого Сэма, так около него валялся огромный череп с рогами и кости с копытами. Марк, признаться, и сам не до конца разобрал, чьи кости кому принадлежат — так они смешались. И, пока девушки не спросили, почему у Сэма в два раза больше ребер, чем должно быть, поспешил выкинуть его в космос. Остальное — рогатый череп и копыта — выбросил с другой стороны корабля, не поместив в погребальную капсулу. Много чести. С девчонкой он решил поступить точно так же, разве что сжечь сначала в плазменной печи на первом ярусе. После повторной вспышки, которую устроил Эсхекиаль, в ней уже не осталось ничего потустороннего, так что следовало позаботиться только о плоти. Не хватало еще, чтобы она настигла Нэввида в космосе, прямо в гробу. Четыреста лет вместе — целая вечность. Вполне достаточно, чтобы получить от храмовника то, чего она так хотела. Если и стоило разорвать какой-то замкнутый круг, то как раз этот.

— Ты нашел что-нибудь у капитана? — спросила Ашера, глядя, как Марк бережно поднимает мумию девушки, пытаясь ничего ей не сломать.

— Ничего такого. У Анмана хранилась внушительная коллекция мужских журналов со встроенными гало-чипами, но они совершенно бесполезны. Это потому что я не в форме, — Марк подбросил на руках мертвую мумию, у той загремели кости, но ничего не отвалилось, — В закрытом сейфе была коллекция коньяка. Еще валялась куча выходной формы под кроватью, ящик с ледяными носками около туалета, и женское белье третьего с половиной размера. Не думаю, что белье принадлежало ему. Столько барахла тащить на корабль просто преступно. Вместо ста килограмм голых сисек можно было взять побольше грунта или кур. Кстати, в его каюте до сих пор работает интерактив Земли. Вот, значит, куда уходило освещение с коридоров и душевых.

— Разве ты не будешь присутствовать на церемонии погребения? — спросила Медея ему вдогонку. — Нэввид был бы рад, если бы ты пришел к нему на похороны.

— Ну не уж, уволь, — Марк не любил испытывать чувство вины. — Я и так сделал для него слишком много.

Кости Нэввида сложили вместе с броней в портативный терминатор, уцелевший в корабельном морге. Он мало походил на гроб. Довольно обтекаемый, закругленный с двух сторон, слишком просторный для куцых останков Нэввида. Широту плечам придавала только помятая броня.

Девушки не стали освобождать от нее кости, посчитав, что истинный храмовник уходит со своим снаряжением. Меч они вложили в костяные ладони, или то, что от них осталось: после женской хватки у парня оторвало два пальца, а до этого не хватало четырех. Медея сложила фаланги рядышком с ржавым лезвием меча. Сверху она положила милые незабудки с голубовато-синим отливом. Она смогла вырастить их за неделю, использовав самый лучший грунт и концентрированные трупные удобрения — ей пришлось здорово постараться. Цветы были не такими яркими, как ей бы хотелось, но она не могла отпустить Нэввида без символа своей любви. Так, ей казалось, она благодарит его за спасение, и, быть может, отвечает на его поцелуй. Пусть в бескрайнем космосе он будет держать частичку ее симпатии и разговаривает с ней иногда. Ведь люди не умирают, они лишь становятся чем-то другим.

Из всех шлюзов работали только пять стартовых площадок для спасательных капсул и один мусорный сброс. Воспользоваться стартовой площадкой означало выйти в открытый космос вместе с Нэввидом, потому что страхующие перегородки ангара давно вышли из строя. Воспользоваться спасательными капсулами можно было только один раз. Поэтому пришлось задействовать мусорный сброс.

— Это не умолит его достоинств, — сказала как-то Медея Марку, которому было совершенно все равно. — Сброс не означает какое-то унижение. Главное то, что в сердце. Я всегда буду его помнить и рассказывать, каким он был храбрым.

— Какая разница, где ему лежать? Тут везде космос, — справедливо заметил Марк, на что Медея возразила, что важно не место, а «процесс погребения, ведь в нем заложена наша память».

— За десять лет я не приобрел здесь друзей, так что память мне закладывать некуда, — ответил на это Марк, и на этом их короткий разговор был окончен.

Так, она хоронила отца в одиночестве. Марк лишь из вежливости постоял рядом с остальными, а на Проявителе ушел. Она была рада такому раскладу, ей хотя бы удалось сказать ему все, что хотела, раз она не успела это по жизни. Например, что очень любит его, и он был идеальным папой. При Ашере она не смогла бы сказать ни слова, поэтому постаралась похоронить отца до того, как она проснется.

С Нэввидом так не получилось, потому что Марк настоял. И теперь они с Ашерой вдвоем, возвышались над гробом храмовника и гадали, кто должен отправить его в последний путь. После всех слов нужно было нажать кнопку сброса, и это должен был сделать самый близкий ему человек. Никто не хотел уступать, и никто не осмеливался сказать свои мысли вслух.

Ашера, гладившая