Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

Я их не останавливал. И не потому что хотел, чтоб тех изувечили. Просто понимал: остановить сейчас — значит обидеть. У них была своя, на эту минуту, правда.

Цой остался стоять.

Не свернул. Это было даже хорошо для него — для его репутации. Хотя для здоровья хуже.

Он опустился в низкую стойку каратэ.

Я секунду на это смотрел.

Каратэ. Серьёзно? На утоптанном снегу с наледью?

Я знал этот тип. В позднем восемьдесят пятом по подвалам шёл слух, что есть какая-то секция, где «учат настоящему», и в эту секцию ходили люди, которые потом важно надували щёки во дворах. Учили там, судя по тому, что я видел, плохо и мало — но стойку показать успевали.

Я имитировал выпад правой. Резко, коротко, чтобы он повёлся.

Он повёлся. Выбросил маваши с правой ноги, в голову.

И пошатнулся. Ровно так, как должен был пошатнутся человек, который встал в каратистскую стойку на льду. Опорная нога ушла, баланс потерян, нога, которой он бил, провисает в воздухе. Я её перехватил, не глядя — она сама пришла в руки.

Сократил дистанцию, шагнул за его опорную, толкнул в горло основанием ладони. Он завалился на спину, как столб.

Я упал на него сверху — коленями на грудь и предплечьями на руки. Он попытался вырваться. Лбом ему в нос — раз, второй. Кровь сразу пошла обильно, чёрная в темноте.

— Сука, тебе конец, — прохрипел он.

Бах. Кулаком в нос ещё раз.

Он задыхался. Сворачивался возле моих ног. Кровь смешивалась со слюной и текла по щеке в воротник.

Я остановился.

Не потому что пожалел. Потому что — хватит. Дальше начиналось то, чего мне не нужно было ни сейчас, ни потом.

Сел на нём, тяжело дыша. Рука горела. Костяшки сбиты. В голове било кровью.

— Слышь, — сказал я ему тихо. — Ты сам подошёл. Я мимо шёл.

Он только хрипел.

— У меня тренировка. Я сейчас встану и пойду. Ты лежи. Тебе лежать сейчас удобно. Понял?

Он что-то сипло выдавил. Что — я не разобрал.

— Если узнаю, что ты обо мне где-то говоришь — найду. Не я. Найдут. Понял?

Он закрыл глаза. Кивнул — еле-еле, носом дёрнул.

Я встал.

Двое, которых обрабатывали братья, давно сверкали пятками в темноте. Лом ещё лежал, дышал тяжёло, на животе. Жив. Будет жить. Рёбра, может, треснули — но это его проблема.

Мы постояли втроём.

Я тяжело дышал. Серёга рядом сплюнул кровью — судя по всему, кто-то из тех двоих успел ему заехать по губе. Младший вытирал ладонь о штаны.

Никто ничего не говорил.

Я подошёл, поднял аляску из снега, отряхнул. Накинул. Молнию закрывал, и руки заметно тряслись — не от страха, поздно для страха. От ушедшего адреналина. Это у меня всегда так: во время — холод, после — трясёт.

— Куртку отряхни, — сказал я Серёге. — Сзади весь в снегу.

Он повернулся, я ему отряхнул спину.

Мы пошли. Молча. По снегу скрипели три пары ботинок.

Прошли площадь перед ДК.

— Игорёк, — сказал старший, не глядя на меня.

— А.

— А пирожки... они с чем были?

Я остановился. Посмотрел на него. На младшего. У них обоих лица были голодные, спокойные и какие-то очень взрослые — как будто им не пятнадцать и семнадцать, а сорок.

Я открыл сумку. Достал свёрток. Развернул газету. Пирожки, побитые в драке, лежали аккуратной кучкой — бабушка вечно перекладывала их так, чтобы не помялись, и они не помялись даже сейчас.

— С картошкой и мясом, Серёг. С картошкой и мясом.

Старший взял один, передал младшему. Взял второй себе. Они начали есть медленно, как едят люди, которые умеют растягивать вкус.

Я тоже взял один. Жевал и думал, что на тренировку я опоздал капитально и Иваныч меня сейчас порвёт. И что Цой меня запомнит — это плохо. И что Лом, когда очухается, тоже запомнит — это ещё хуже, потому что Лом тупой и злопамятный.

И что у меня костяшки правой будут болеть всю неделю. И завтра в школе придётся объяснять, почему рука распухла.

И что Серёга идёт рядом и жуёт пирожок с тем выражением, с каким люди молятся.

Мы зашли в теплый вестибюль .

— Побежали, — сказал я. — Опаздываем.

Они кивнули. Доели на ходу.

Иваныч, конечно, нас порвёт всех троих.

Но это потом.

Глава 24 Допрыгался

После тренировки, которая оказалась просто изнурительной, я сидел на скамье и пытался восстановить дыхание. Иваныч сегодня не жалел никого, ворчал, что я подвыдохся, что техника стала рваной. И это было фактом — мой образ жизни забирал слишком много сил.

Братья Абросимовы сидели рядом. Несмотря на синяки по всему телу, они выглядели бодрыми и какими-то свежими, в отличие от меня. Младший, Костя, косился с надеждой на мою сумку. Я всё понял и со вздохом достал из «заначки» последние два пирожка.

— Нате, ешьте, — сунул я им свёрток.

— А ты? — подозрительно спросил Сергей, хотя рука уже тянулась к еде.

— У меня дома ещё есть, бабушка напекла, — сказал я как можно равнодушнее.

Костя, откусив кусок, мечтательно закатил глаза.

— За такую бабушку можно было и душу продать.

— Бабуля у меня что надо, — серьёзно сказал я. — А теперь скажите мне, братаны...

Я выдержал паузу, вытирая пот полотенцем.

— Как вы смотрите на то, чтобы подзаработать? По сотне на лицо, так сказать.

— Чего? На какое лицо? — не понял Костя, пережёвывая пирожок.

А вот Сергей, как старший, посмотрел на меня очень внимательно. Он действительно был умнее и взрослее брата — не только по возрасту, а по сути. Ему приходилось быть быстрее, жёстче и всегда просчитывать всё на три шага вперёд, потому что на его плечах была жизнь Кости.

— И кого надо убить за такие деньги? — спросил он тихо, наклонившись и аккуратно снимая свои убитые в хлам кеды.

Я посмотрел на Сергея и отчётливо прочитал в его глазах то, чего не замечал раньше. Не знаю, как сложится судьба Кости, но Серёга в девяностых точно не пропадёт. Он в этой мясорубке жил с самого детства — это была его родная среда. Парень был с головой, со стержнем и с невероятным чутьём.