Глаза старой ведьмы, или Сибирское наследство - Ирина Мур

Она взялась за ткань, подтянула ее к воротнику и разгладила пальцами. Сын не отстранился. Только слегка поднял подбородок, как делал с детства, когда мать застегивала ему верхнюю пуговицу пальто.

— Послушай меня, — сказала Инна. — Если Ольга настолько тебе неприятна, что ты не представляешь ее рядом с собой, скажи отцу сейчас. Не в субботу, после приема, и не тогда, когда она начнет считать твой интерес настоящим. Сейчас.

Аркадий перестал смотреть в зеркало и посмотрел на мать.

— Ты серьезно?

— Вполне. Поговоришь с ним. Я подтвержу, что решение разумное, и не позволю превратить твое согласие в семейную обязанность, от которой поздно отказываться.

— Отец уже все рассчитал.

— Он умеет пересчитывать. Именно за это ему платят люди, которые сначала были уверены в другом результате.

Аркадий слегка улыбнулся, но Инна не ответила на улыбку.

— Сильная кровь, наследство и новый союз имеют цену, — продолжила она. — Твоя жизнь тоже. Я не собираюсь убеждать тебя провести ее с женщиной, на которую тебе тяжело смотреть. Нашей семье нужен прочный брак, а не красивый договор, участники которого через год начнут искать способ уничтожить друг друга.

Несколько секунд сын молчал. В зеркале Инна видела его лицо вблизи и свое рядом. Ее светлые волосы, высокие скулы, серо-голубые глаза. И темные волосы Аркадия, отцовский профиль, глубокая синева глаз. Ее кровь в нем присутствовала тише, чем кровь Гордеевых, но Инна никогда не считала тишину признаком слабости.

— Все не настолько плохо, — наконец ответил ее сын. — Отвращения она у меня не вызывает. Я ожидал немного другую женщину, вот и все. К внешности привыкну.

— К характеру сложнее.

— С характером хотя бы можно разговаривать.

— Иногда.

— И отец прав. Такой союз действительно лучше для всех нас. Если получится.

Инна отпустила галстук.

— Тогда постарайся, чтобы Ольга тоже решила, что это лучше и для нее.

Аркадий коснулся панели возле гардеробной. Графитовая поверхность бесшумно отъехала, открывая освещенный шкаф. Пиджак висел отдельно от остальных вещей. Темный, идеально подогнанный по плечам, без блеска и заметных знаков марки. Аркадий снял его с плечиков, надел и расправил рукава.

Потом открыл верхний ящик консоли и достал часы. Patek Philippe легли на запястье точно по светлой полосе кожи. Инна смотрела, как сын застегивает ремешок, и снова видела Владислава в молодости.

Сходство заключалось не только в лице. Одинаковый поворот кисти. Та же привычка сначала надеть пиджак, затем часы, хотя манжета после этого мешала застежке. Одинаковая короткая проверка отражения перед выходом, словно зеркало требовалось мужчинам Гордеевым лишь для подтверждения уже принятого решения.

Владислав в возрасте Аркадия был резче. Он рос без отца и ему приходилось доказывать право на место, которое сын получил готовым. Аркадий же рос в сильном доме, рядом с отцом, чью власть никто не проверял без крайней необходимости. Это сделало его спокойнее, лучше воспитало и одновременно лишило части осторожности. Инна иногда боялась именно этого: сын слишком редко сталкивался с тем, чего нельзя исправить колдовской силой, знанием или деньгами.

Она помнила Аркадия совсем маленьким, задолго до безупречных костюмов, клиники и его рук, которым теперь доверяли человеческие лица. Он просыпался раньше всех и приходил в родительскую спальню уже полностью одетым, с книгой под мышкой, словно ночь была досадной задержкой перед делами. Даже тогда он не любил просить. Просто останавливался возле кровати и ждал, пока Инна откроет глаза.

Игорь в детстве входил в родительскую спальню не так — шумно, вместе с распахнутой дверью, вопросом, новой царапиной или чужой вещью, происхождение которой требовалось выяснять отдельно.

Николай до сих пор иногда звонил из Швейцарии в часы, когда в Красноярске была глубокая ночь, забыв проверить разницу во времени. Инна всегда просыпалась сразу же после первого сигнала.

Ни возраст детей, ни расстояние, ни вынужденная необходимость спать чутко ничего в ее чувствах к сыновьям не изменили.

Аркадий положил в портфель папку из клиники, проверил несколько документов и добавил тонкий планшет. На краю консоли остались запонки. Он заметил их, вернулся и начал застегивать манжеты.

— Мама.

— Да?

— А если твоя прабабка была права?

— В чем именно?

— В крови Буровых. Если она окажется сильнее нашей.

Инна ждала продолжения. Аркадий застегнул вторую запонку и посмотрел на мать с выражением, в котором серьезность уже смешивалась с желанием самому над ней посмеяться.

— Представь, что у нас с Ольгой будут дети и все пойдут в неизвестных предков по ее линии. Некрасивые.

Инна подняла руку и провела ладонью по его щеке. Кожа после утреннего бритья оставалась гладкой, возле виска чувствовалось тепло. Аркадий замер, позволив этот жест без той неловкости, с которой взрослые мужчины иногда принимают материнскую ласку, словно она уменьшает их возраст и власть.

— Ты пластический хирург, — сказала Инна. — Исправишь.

Он посмотрел на нее с укором.

— Только после совершеннолетия и с их письменного согласия, — быстро добавила она.

— Спасибо. Уже лучше.

Инна не убрала руку с лица сына.

— А если серьезно, собственные дети изменят твои представления о красоте. Ты увидишь каждую неправильную черту, каждый недостаток характера и все ошибки, которые они совершат. Это не помешает им оставаться для тебя самыми красивыми людьми на свете. И самыми дорогими. Любовь не лишает зрения, Аркадий. Она просто не позволяет увиденному сделать собственного ребенка чужим.

Сын перестал улыбаться.

Инна знала, о чем говорила. Она видела в Аркадии самоуверенность, привычку рассчитывать людей, опасную легкость, с которой он принимал семейное право решать чужую судьбу. В Игоре — вспыльчивость, авантюризм, обиду на властного отца и вечное желание нарушать правила.

Николай пока совершил мало ошибок только потому, что прожил меньше. В нем уже проявлялись мягкость, болезненная чувствительность к чужому недовольству и привычка уступать раньше, чем становилось ясно, требовалась ли уступка вообще. Инна боялась за эту мягкость сильнее, чем за самоуверенность Аркадия и сопротивление Игоря. Сильная семья могла защитить ребенка от чужих людей, но легко приучала его считать собственную безотказность добротой.

Ни один из сыновей не был безупречен. Безупречные дети вообще существовали только в речах родителей, плохо знавших собственную семью.

Инна любила всех. Не одинаково — одинаковая любовь была удобной ложью для тех, кто боялся признать, что каждый ребенок занимает свое место. Но полностью. Аркадия она любила за силу и вопреки его холодности. Игоря — за живость и вопреки слабостям. Николая — за мягкость, которую еще предстояло научить не превращаться в беззащитность. Ни один поступок не мог отменить того, что когда-то их маленькие пальцы сжимались вокруг ее пальца и весь огромный дом перестраивал порядок ради их