Глаза старой ведьмы, или Сибирское наследство - Ирина Мур

— Я люблю тебя, — сказала она.

Игорь выдохнул. Почти беззвучно.

— И я тебя, мама.

— Тогда до нашей встречи?

Она намеренно не назвала день и ресторан. Не потребовала обещания назначить обед прямо сейчас.

— До встречи, — ответил он.

Связь прервалась.

Инна еще несколько секунд держала iPhone у уха, затем опустила руку. Имя Игоря осталось сверху, обычное имя в обычном списке контактов, словно между сыном и домом не лежали годы споров, отказов и решений, которые никто из мужчин Гордеевых не собирался пересматривать первым.

Игорь ответил. Рассказал, что здоров. Отказался от денег. Выслушал приглашение. Сказал, что любит ее. Их следующую встречу они назначат позже, отдельно от Буровых и семейного приема. Для одного разговора этого было достаточно.

Инна вернулась к креслу и положила телефон на стол.

Владислав действительно обрадовался бы приезду сына. Он не показал бы этого Игорю, возможно, не признался бы даже ей. Спросил бы, надолго ли тот приехал, нашел бы недостаток в одежде, работе или времени появления, заговорил бы о делах раньше, чем успел предложить ему сесть. Потом весь вечер замечал бы, где находится средний сын, с кем разговаривает и когда собирается уйти.

Игорь истолковал бы это как контроль.

Владислав назвал бы ответственностью.

Оба были бы правы достаточно, чтобы не сделать ни одного шага навстречу.

Инна слишком хорошо знала мужа, чтобы считать его равнодушным. Владислав мог убрать имя сына из деловых статей, закрыть доступ к семейной информации, перестать упоминать его при посторонних. Однако, когда в интервью задавали вопрос о детях, он по-прежнему отвечал, что у них трое сыновей. Средний жил своей жизнью. Не исчез. Не перестал быть Гордеевым. Жил своей жизнью — формулировка, в которой Владислав сумел одновременно признать существование Игоря, осудить его выбор и оставить место для возвращения.

Игорь тоже не разорвал все окончательно. Сменил жизнь, закрыл ее от семьи, отказался от денег, приезжать в родительский дом и участвовать в семейных делах, но продолжал встречаться с матерью. Выбирал нейтральные рестораны, отвечал на ее вопросы о здоровье, говорил, что скучает. В конце каждого разговора соглашался на «до встречи», потому что встреча между ними действительно будет.

Инна не считала этого малым.

Между мужем и сыном оставалась любовь, изуродованная сходством характеров сильнее, чем любая фамильная черта лица. Владислав не умел принимать близкого человека, которого не мог направлять. Игорь не умел видеть заботу там, где она приходила в форме распоряжения. Один ждал возвращения на условиях дома. Другой — признания права никогда этим условиям не подчиняться.

Когда-нибудь Владислав смирится с тем, что средний сын не станет той версией Гордеева, которую для него подготовили. Игорь поймет, что принятие не всегда начинается с правильных слов и что его отец способен любить даже тогда, когда вся любовь выглядит как плохо сформулированное требование.

Инна собиралась сделать все, чтобы это «когда-нибудь» наступило как можно раньше. Она умела ждать. Умела не давить там, где давление превращало упрямство в единственную оставшуюся опору. Умела назначать новые обеды после неприятных разговоров и сохранять между собой и сыном пространство, в котором он не чувствовал себя загнанным обратно в родительский дом.

Мужчины ее семьи могли сколько угодно считать, что все решения принадлежат только им. Инна знала: иногда любящей женщине приходится незаметно устраивать обстоятельства, в которых двое упрямых людей наконец получают возможность перестать причинять друг другу боль.

Глава 39

На втором этаже Вера прошла по коридору, свернула и открыла дверь хозяйской спальни.

Комната встретила ее тем же безупречным порядком, что и в первый раз. Широкая кровать — застелена, шерстяной плед — у изножья, очки — на консоли возле темной чашки. За время, проведенное Верой в этом доме и на выезде, здесь ничего не изменилось. Спальня по-прежнему выглядела так, словно хозяйка вышла только ненадолго, запретив трогать ее вещи.

Вера остановилась возле кровати. Начинать с тумбочек ей не хотелось. Там лежало то, к чему Аграфена прикасалась перед сном и сразу же после пробуждения. Очки, чашка, электронная книга, резная коробка. Обычные предметы, слишком точно хранившие форму чужих привычек.

В гардеробной должны были быть одежда, обувь, коробки и десятки мест, куда можно убрать небольшую статуэтку. Это выглядело обычным поиском среди имущества, а не вторжением в последние часы умершей женщины.

Вера прошла к открытому проходу справа от кровати и нашла выключатель. Свет загорался частями. Сначала осветилась ближайшая секция: светлый каменный пол, встроенные шкафы, длинная мягкая скамья и два высоких зеркала. Затем включились скрытые полосы под полками, подсветка в витринах и лампы дальше, за широким проемом, который Вера с порога спальни приняла за стену. Гардеробная продолжалась вглубь дома.

Девушка медленно прошла внутрь.

Первые несколько шагов еще позволяли считать помещение просто очень большой комнатой. Потом Вера увидела второй ряд шкафов, проходы между островами с выдвижными ящиками и еще один проем в дальнюю часть. За ним находились новые стеллажи, зеркала и освещенные витрины.

Вера остановилась.

Ее московская квартира состояла из двух небольших комнат, кухни, узкого коридора и ванной, где дверцу стиральной машины нельзя было открыть полностью, если корзина для белья стояла не на своем месте. От входной двери до окна в дальней комнате она проходила меньше шагов, чем сейчас от спальни Аграфены до первого острова с одеждой.

Все ее жилье поместилось бы здесь раз пять. Вместе с кухонным гарнитуром, кроватью, диваном, купленным ей отчимом, ванной и стеной, которую прежние хозяева зачем-то оклеили декоративным кирпичом. И еще осталось бы место.

Вера медленно повернулась.

Ближайшую стену занимала обувь. Полки поднимались от пола до потолка, каждая пара стояла отдельно, носками вперед. Туфли, ботильоны, сапоги, открытые босоножки. Черные, бежевые, серые, винные, темно-зеленые, синие. Матовая кожа, замша, лак, тонкие ремешки, металлические детали, вышивка, камни.

Почти все было на каблуках. Невысоких и устойчивых, тонких и опасных, прямых, изогнутых, обтянутых кожей. Даже сапоги для плохой погоды поднимали пятку на несколько сантиметров. Кроссовки обнаружились только на нижних полках в следующей секции, и те выглядели так, словно в них не в продуктовый магазин ездили, а летали на частном самолете.

Названия Вера узнавала, но не все. Gianvito Rossi. Manolo Blahnik. Jimmy Choo. Aquazzura. Некоторые бренды были написаны внутри обуви мелкими золотыми буквами. На нескольких парах красная подошва выдавала Christian Louboutin. Размеры всех пар обуви совпадали.

И Аграфена не собирала красивую обувь ради коллекции. Она