Вера стада - Джеймс С. А. Кори

Старейшины всех народов приглашали его спуститься в подаренный им мир, обещая уют, вино и пиры. Ке слышал их, но не покинул своего места.

Юноши всех народов призывали его спуститься в подаренный им мир ради игр и охоты. Ке слышал их, но не покинул своего места.

Младенцы, первые из рожденных в новом мире, плакали, взывая без слов к отцу мира, что привел их на новую родину и затем покинул. Ке слышал их и страстно хотел утешить, но не покидал своего места.

Тридцать дней и тридцать ночей взывали они к нему, тридцать дней и тридцать ночей он отказывался. А на тридцать первый день юная ткачиха сплела новые травы Анджиина с принесенными из старого мира и прокралась к Ке, надеясь очаровать его и увести вниз.

Увидев ее, Ке заплакал от боли и тоски, потому что желал лишь одного – влиться в новый мир, куда их привел. Но он заманил великую птицу Аш-Абб обманной песней, и, если бы прекратил пение, птица бы разгневалась и покарала всех, выгадавших на ее унижении. И поэтому Ке не мог быть со своим народом и послал для Аш-Абб песню в пространство между мирами. И если он не умер, то и сейчас спасает свой народ песнями.

33

При возвращении в мир-дворец Джессин в третий раз пересекла асимметричное пространство – и впервые была спокойна. Даже неестественные отзвуки времени и восприятия, знаменовавшие выход из понятной действительности, она переносила легче прежнего. Раньше асимметрия означала для нее встречу с неизвестностью. А теперь Джессин впервые летела туда, как домой.

Если не считать странной, нематериальной турбулентности перехода, обратное путешествие было приятным. Карриксы и их клиенты большей частью не вмешивались в дела людской доли. Почему, она не знала: то ли тюремщики не нашли людям применения в пути, то ли сыграла роль смерть Третьего Садовника. Так или иначе, искусственные дни и ночи сменяли друг друга так, будто людские помещения были полностью отрезаны от прочих частей империи. Единственным инопланетником был встрепанный, раздражительный синен, явно недовольный тем, что на него взвалили еще одну долю, и один из «настоящих людей» Ханника: видимо, он совершил тяжкое прегрешение против своего народа и теперь укрывался среди анджиинцев. Этого ручного изгнанника они прозвали «Прыгуном» и обучили играть в шашки.

Больше всего Джессин удивлялась тому, как легко, по-дружески она общалась с почти чужими ей людьми. Ближе всего к приятелям были Холом и Мэнни, а ведь и они оставались едва знакомыми. Но, сидя в общем помещении, где люди обедали и убивали время, и складывая смешные бумажные шляпки для Прыгуна, она чувствовала себя, как среди старых друзей.

Пожалуй, думала она, так и должно быть при возвращении из экспедиции. Все побывали в глуши, где правила соблюдались не так строго, как дома, и насытившись приключениями, возвращались к своим. Возвращались, став слегка другими. Это она тоже чувствовала, хотя плохо понимала, что это значит.

Оставаясь одна в своей каюте, она возилась со стеклянной фермой: подсыпала в раствор сахар и нутриенты, сцеживала жидкость, не дававшую разуму кануть во мрак.

Между ее стеклянными панелями насчитывалось больше организмов, чем людей на Анджиине. Целая экосистема, созданная с одной целью: поддерживать существование животного, настолько огромного и сложного, что жившие и умиравшие под ее опекой бактерии были физически неспособны вообразить ее существование. Для нее они воплощали разницу между здравым рассудком и отчаянием, а для них самих смысл их маленьких жизней оставался непостижимым.

Иногда, пресыщенная общением, но не настолько уставшая, чтобы уснуть, она водила пальцами по шраму от огнестрельной раны и нащупывала хребты и долины, проложенные в ее плоти, выясняя, где кожа онемела, а где стала более чувствительной. Она слышала о людях, которые не придавали значения уродовавшим их травмам – прежде всего отсутствию конечностей – и которым мстило их собственное тело. В поврежденной коже нарастали новые болевые рецепторы: так ребенок добивается внимания от равнодушных родителей. Ей этого не хотелось, и она примирялась с той, кем стала: с собой, но покалеченной, измененной ее собственными руками и миром. Когда-то кожа на боку была гладкой. Сейчас там темнел и порой болел узел шрамов. И как ни странно, то и другое было ее плотью.

Еще во время перелета, долгими днями и ночами, она гадала, что изменилось бы, будь здесь Гаррал. Порой ей представлялось, как он прокрадывается в ее камеру и забирается к ней в постель. А иногда она мысленно вела с ним долгие разговоры о возвращении в мир-дворец и его подруге, оставшейся там. Может, он решил бы после возвращения остаться с ней. Или с той, неизвестной. А может, они бы придумали что-нибудь, устраивающее всех троих. В этом варианте неизвестная женщина смутно напоминала Иринну. Джессин примеряла на себя сценарии, как блузки в магазине – эта подойдет, эта нет.

Но чаще всего, думая о Гаррале, она задавалась вопросами. Он остался где-то во Вселенной, учил новые языки, открывал для себя новые сообщества и культуры. Она воображала, как он заполняет свою память, словно первогодок в медри, как вечерами отправляется в постель, нагрузив разум новыми мыслями и знаниями. В надежде, что ночной сон освободит место для новых открытий. Она размышляла о том, что он изучает, но здесь начинался сплошной туман. Она познакомилась с Омко, Мантой и Корвеллом, но мир, в котором жили эти трое, оставался для нее непостижимым, как она – для своего микроскопического стада.

На своей новой родине Гаррал непременно познакомится с новой женщиной: расскажет ли он ей о трех других, о своих неразорванных связях? Так старый моряк оставляет в каждом порту по любовнице. А что она сама скажет тому, кто однажды ее обнимет? Сочтет ли нужным поведать о девушке, которая была убита и не успела признаться в своих чувствах, и о мужчине, с которым она поцеловалась на далекой планете перед тем, как его увело с собой чужое войско?

Ей представлялось, что, когда настанет срок, она оставит воспоминания в прошлом и не станет портить ими настоящего.

Возвращение на родную планету карриксов заняло, казалось, целую вневременную вечность, которая могла быть чем угодно – но вот прозвучало предупреждение о выходе из асимметричного пространства. И тогда ей на несколько мгновений открылось будущее.

А потом они оказались дома.

– Приятно видеть так много старых друзей, – сказал долговязый. Джессин вспомнила его имя: Бастьен Корхем. – Мы рады, что вы снова среди нас. Думаю, вы обнаружите, что