Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Он неопределенно уставился на меня глазами полинезийской водоплавающей птицы над своими рыжими усами и пробормотал:

– Хочешь сказать, я оторван от реального мира?

Да, согласился я, в точку.

– Ты бы возвращался в реальный мир, Эд. Поговори с ковриком, послушай свою руку, пообщайся с кофейником и дверными ручками. Заведи друзей.

Он воззрился на меня.

– Я не могу говорить с ковриком, – ответил он грустно, – он у меня слишком зациклен на себе. Прикидывается ветошью.

Я встал и ушел.

Эдвард Уинслоу Брайант-мл. родился 27 августа 1945 года в Уайт-Плейнсе, штат Нью-Йорк. В шесть месяцев переехал с родителями на юг Вайоминга, где они начали разводить скот. Первые четыре класса учился в сельской школе с одним кабинетом, доучивался в Уитленде, Вайоминг (население 2350). До сих пор его жизнь можно сравнить с жизнью Линкольна. Высшее образование получал в Вайомингском университете, год пробовал себя в качестве зачаточного инженера в авиакосмической области, но осознал свою ошибку и перешел на гуманитарные науки. В 1967-м получил диплом бакалавра по английскому языку, год спустя – диплом магистра в той же области. Брайант рассказывает вышеприведенные унылые данные в своей «официальной» биографии, но забывает упомянуть единственный действительно важный поступок в своей банальной жизни. В августе 1957 года он заметил и купил номер Amazing Stories и стал – только тс-с, никому!– фанатом фантастики. Каким-то образом сохранил это в тайне от всех в литературном мире, кто видел, как он в последние пару лет ворвался в жанр, и представлял Эда незамутненным фанатской жизнью: чистейшим порождением Мейнстримной Литературы. Чушь. Он был фэном – самым что ни на есть немытым развращенным фанатом, который вдобавок выпускал безграмотный фэнзин Ad Astra.

(Между прочим, в содержании того августовского выпуска Amazing Stories 1957 года числится классический рассказ современной фантастики, «Несущие чуму» – The Plague Bearers, начинавшейся со следующих бессмертных строк:

Я подошел сзади к Воплю, когда он схватил девушку, и всадил штык ему в горло. Штык был ржавый, вошел криво. Пришлось бить еще. Он упал, застонав и схватившись за окровавленное горло. Я закидал его тело мусором.

Скромность не позволяет удариться в невоздержанные похвалы, которые заслуживает автор сей уже классической повести о человеческом благородстве, но зато сразу видно, откуда у Брайанта взялось его бешеное вдохновение. М-да.)

Из-за противоестественного интереса к Тому, Куда Человеку Не Стоит Лезть, Брайант зачислился в первую и вторую Кларионские университетские творческие мастерские по НФ и фэнтези (Пенсильвания), 1968 и 1969 годы, где я его и повстречал. Сам Брайант рассказывает так:

«…Травматический опыт, который Изменил Мою Жизнь; я наслушался достаточно критики, наставлений и слов поддержки, чтобы решить: а вдруг – вдруг! – в моем творчестве есть то, чем стоит поделиться со Вселенной».

В действительности ничтожность его проб пера так тронула сердца всего препсостава – Робина Скотта Уилсона, Деймона Найта, Кейт Вильгельм, Фрица Лейбера, Фреда Пола и женщины-антрополога, чье имя вылетело у меня из головы, – что с ним мы возились больше, чем с настоящими талантами. Сами понимаете – как не пожалеть гадкого утенка.

Ну и вышло так, что Брайант – этот калека, который до тех пор пробавлялся в вайомингском Уитленде и его округе в качестве диджея, экспедитора на фабрике ременных пряжек и просто лоботряса,– прицепился к вашему редактору, как пиявка, и я опомниться не успел, как он поселился (аки смрадный троглодит) в голубой спальне в моей «Эллисоновской Стране Чудес». Будто гость, который просто пришел на ужин, в начале 1969-го он выбрался из своего Вайоминга на банкет SFWA (отделение Западного побережья), задержался там, потом уехал до сентября этого года, когда вернулся ко мне и объявил, что он «ненадолго». Через девять месяцев мне пришлось нанять девушку широкой души и сомнительного поведения, чтобы выманить его в Нью-Йорк. А то хотелось уже сменить в голубой спальне белье и проветрить помещение. Он вернулся в марте 1971-го – и на момент написания этого предисловия сомнительно, что вообще собирается съезжать. Куча обглоданных костей в голубой спальне растет все выше и выше. Запашок стоит такой, что Лавкрафт бы его назвал «беспросветной скверной, смрадом, не имеющим описания, порождением преисподней, что обросло волглым злом».

Но все-таки Брайант продолжает писать – вот его единственный плюс. Он появлялся в Quark, Orbit, National Lampoon, New Dimensions, LA Free Press, Magazine of Fantasy & Science Fiction, Worlds of Tomorrow, If, New Worlds, Infinity, Nova, Universe, обеих антологиях «Кларион» и множестве мужских журналов, таких как качественный Swingle, где принципиально отказываются публиковать фотографию женщины, если размер ее груди – не 53D.

Появления в этих журналах для чтения одной рукой так исказили и без того перекошенное мировоззрение Брайанта, что, когда я ходил на свидания с юной актрисой, которая сейчас звезда сексплотейшена, он на месте не сидел и стал продюсером ее фильма, и не успел я глазом моргнуть, как он снялся в высокоинтеллектуальном эпосе под названием – готовы к невыразимому ужасу?– «Флеш Гордон»[73].

А теперь Брайант слоняется по дому с таким видом, будто сошел с безумных рисунков маркиза фон Байроса, и рассказывает мне о таких героях, как Флеш, д-р Очер, Принц Драгоценный и некий гигантский Пенизавр – он большой, червеподобный и заползает в мягкую, розовую, влажную, корчащуюся пещеру.

В обществе Эдварда Уинслоу Брайанта-мл. очень непросто удержать обед в желудке.

Но нижеследующий рассказ – его первая продажа. Более того, это первый рассказ, купленный для этой книги. А значит, если учесть, как долго я ее собирал, ему уже четыре года. Многие среди вас заявят, что одно это делает рассказ нерепрезентативным примером прогресса техники и тона, которого мистер Брайант добился в дальнейших уже опубликованных работах. Но нет. За четыре года у него не было никакого прогресса, и это все еще лучшее, что он писал.

И, наконец, для тех, до кого дошли неблаговидные слухи о романе, над которым работает Брайант: вам еще долго придется дожидаться подтверждения. О, роман-то почти готов, и Брайанта уже теребят несколько издателей (но опять же, не будем углубляться в его половую жизнь); однако я написал и продал великолепный рассказ «В мышином цирке» и затем счел, что с его стороны некрасиво называть свой роман «Мышиный цирк». У нас состоялся разговор по душам. Он наотрез отказался менять название и, более того, послал меня в жопу. Тогда я «убедил» его поменять название. То есть дождался четырех ночи, когда он дрых в своей берлоге, и прокрался с сырой губкой. Усевшись ему на грудь, я его разбудил, угрожая реальной возможностью соприкосновения с чистой водой.