Меморандум Фуллера - Чарлз Стросс

И затем я чувствую ужасную, пронзительную боль, как будто кто-то воткнул колючий нож в мою пуповину.

«Приди в этот сосуд!» — визжит Ирис. «Приди сейчас!»

Меня сводит судорогой: боль невыносима. И я чувствую, как меня тянут. Если я пойду с этим, боль немного стихает. «Повинуйся мне! Войди в пустой сосуд! Под страхом вечных мук я приказываю тебе войти!»

Я дрейфую вниз от балдахина, наблюдая, как рябь кошмара дёргается и кружится надо мной, всё ещё ищущая. Какого хрена?

«Войди! Войди! Войди!» — йодлирует Ирис. И когда я лежу на спине, глядя на балдахин надо мной, боль в моих внутренностях испаряется.

Какого хрена? Я закрываю глаза и возобновляю своё булькающее, приглушённое призывание. На мгновение я мог бы поклясться, что у меня был внетелесный опыт…

Затем в моём мысленном взоре формируется связная картина.

Вот как это работает. Ирис пытается призвать Пожирателя Душ и подчинить его моему телу, где, среди прочего, он сожрёт мою душу и поселится на постоянной основе. Но Пожиратель Душ прямо сейчас занят другим. А Ирис этого не знает — у неё нет допуска к ЧАЙНИКУ.

Тем временем, я только что пытался покинуть своё тело самостоятельно, чтобы призвать кормильцев из ночи, потому что, если кучка Козлоёбов пытается меня принести в жертву, я могу и их поиметь как следует. И снова: не вина Ирис, что она не смогла этого предвидеть, потому что ей никогда не приходилось посещать Психушку. Она не очень-то и демонолог. И она настолько хороший менеджер, что у неё никогда не было причин видеть меня, когда я серьёзно взбешён.

Вот что происходит: призыв Ирис получил висящий указатель, неинициализированную переменную, указывающую на отсутствующего прета. Но поблизости есть душа, освобождённая — в основном — от своего тела. Так что вместо того, чтобы зацепиться за Пожирателя Душ, ясли прета зацепились за меня. Так что она только что потратила хрен знает сколько тщательно накопленного ритуального могущества, чтобы привязать меня к моей собственной плоти.

Как она сказала: «Несчастные случаи со смертельным исходом никогда не имеют единственной причины, они случаются в конце целой серии ошибок». Что ж, Ирис совершила около пяти ошибок подряд, и сейчас она сильно пожалеет об этом, потому что я собираюсь стать для неё фатальным.

Я снова открываю глаза и смотрю на балдахин над головой.

Кормильцы в ночи рассеиваются — но они не возвращаются туда, откуда пришли. Они пульсируют наружу, из храма к стенам. Это тело занято. Но за дверями сосуды, которые я подготавливал, ждут.

Песнопение продолжается, как и призывания и проклятия во имя отсутствующего монстра. Я откидываюсь назад и пытаюсь успокоить колотящееся сердце. Я чувствую себя не совсем в своей тарелке — меня бросает в пот и знобит, хотя летняя ночь, и моя кожа, кажется, сидит неправильно. Это очень странно. Культисты продолжают свой обряд, который принимает неожиданные повороты. Есть большая серебряная чаша с вином, в которую человек в капюшоне опустошает знакомый шприц, полный крови — она закипает и испускает пар при контакте, что довольно тревожно. Затем кворум хора начинает сбрасывать рясы, и не останавливается на нижнем белье. Они ходят вокруг меня голые, что действительно тревожно, потому что, судя по всему, они увлекаются умерщвлением плоти в большой степени — даже больше, чем Опус Деи — с фокусом на гениталиях, который заставляет меня задуматься, как они вообще проходят через металлодетекторы в аэропорту. Или размножаются. Неудивительно, что Джонкилл — единственный ребёнок…

И вот, говоря о дочери дьявола: вот и её мать, наклоняющаяся надо мной — чёрные рясы скрывают кто-знает-что и ужасно диссонируют с её блондинистым оттенком. Ирис отстёгивает кляп, отступает назад и вскидывает руки: «Говори, о Пожиратель Душ!»

Я работаю челюстью. Она чувствуется тонко неправильной, такой же разобщённой, как если бы я только что отбыл срок в гробнице и не заметил, что я один из ходячих мертвецов. Я заставляю себя вдохнуть, пытаюсь сглотнуть слюну, поворачиваю голову в сторону (это тоже чувствуется неправильно) и сплёвываю. Тонкая струйка слюны попадает на постельное бельё рядом с моим вечно спящим компаньоном: она чёрная в свете фонаря. Пыль, конечно, потому что я не могу истекать кровью. Верно?

«Говори!» — приказывает она мне. Я смотрю на неё и чувствую почти непреодолимое желание впиться зубами ей в горло. Прямо сейчас я должен пытаться вести себя как свежеперерождённый Пожиратель Душ, но мне хочется пить, и я голоден, и я только что прошёл через ад, и мне, в общем-то, всё равно.

Какой-то бесёнок переводит мой голос: «Я выпью твою кровь», — хриплю я и мгновенно жалею об этом. Но, к моему великому удивлению, её глаза загораются.

«Конечно, господин! Принесите чашу!» — визжит она через плечо. Голый прислужник выступает вперёд, неся огромный серебряный кубок: он полон того, что, я почти уверен, является красным вином, и пахнет изумительно. Ирис принимает его и подносит к моему лицу. Я жадно хлюпаю, проливая больше, чем попадает в рот. Оно густое и сладкое, как тони портвейн, но также согревающее, как будто в нём растворён след имбиря или перца чили. «Именем Нечестивого я приказываю тебе прекратить пить», — говорит она.

Я на мгновение застываю, остро осознавая, что хочу продолжать, но — она не прикажет развязать меня, если не будет думать, что я буду ей подчиняться, — понимаю я. И я очень, очень хочу, чтобы меня развязали. Я чувствую кормильцев повсюду вокруг нас, рассеянных по почве вокруг склепа, делающих то, что у них получается лучше всего: питающихся в темноте, пожирающих и разлагающих, и овладевающих материальными формами, которые обычно им недоступны. Скоро они завладеют своими иссохшими оболочками и пойдут искать более фешенебельное жильё. Я не хочу быть привязанным и беспомощным, когда это случится…

Очевидно, Ирис принимает мою нерешительность за подчинение. Она поворачивается к своей аудитории: «Пожиратель Душ подчиняется!» — кричит она. «Первое испытание!»

Она поворачивается обратно ко мне, торжествующая и счастливая. «Что бы ты хотел, чтобы я сделала, чтобы ускорить открытие пути?» — спрашивает она.

«Развяжи меня». Я слегка дёргаю верёвки. «Развяжи меня». Моя правая рука чувствуется неправильно, но левая — тоже, они обе слушаются меня,